– Ужин в двадцать ноль-ноль, в Белом зале, – сказал Громов. – Открытие в девятнадцать. Вам надо отдохнуть. Я пришлю чаю.

– Спасибо, Роман Игоревич.

– Не за что. – Он потоптался на пороге, и снова на лице его, под радушием, мелькнуло что-то трудное, не имеющее отношения к приезду гостей. – Вы только... Варвара Сергеевна. Если Эдуард Львович что-нибудь скажет, не принимайте близко к сердцу. Он такой.

– Какой?

– Блестящий, – сказал Громов. – Очень блестящий.

Он ушёл, и дверь закрылась. Варвара осталась одна в комнате, где потрескивал огонь. Она поставила футляр на кровать, осторожно, как кладут на кровать спящего ребёнка, и несколько минут просто сидела рядом, не раздеваясь, глядя на камин. Усталость навалилась сразу, всей тяжестью: пять часов в автобусе, шесть в минивэне, бессонная ночь, расставание у остановки. Она потёрла лицо ладонями. Потом встала, подошла к окну, отодвинула занавеску.

За стеклом было темно. Очень темно, глубоко и широко, как бывает только над большой водой. Где-то внизу угадывалось озеро: плоское, ровное, чуть светлее неба, с тёмной полосой далёкого берега, а над ним, в разрыве тяжёлых облаков, мерцала одна-единственная звезда. Ветер усиливался. Он гудел в трубе, посвистывал в щелях рамы, шевелил на подоконнике занавеску, и в этом гуле, в этом посвисте слышалась далёкая тревожная нота, ещё не угроза, а только предупреждение. Она задёрнула занавеску.

В дверь постучали, тихо, три раза. Пришёл Игнат Прохорович, истопник, с корзиной берёзовых поленьев на спине, маленький, сгорбленный, лет семидесяти с лишним, в ватнике и валенках, с длинными седыми усами и огромными красными руками. Он молча кивнул, подошёл к камину, открыл дверцу, подбросил два полена, прикрыл, постоял, прислушиваясь к тяге, и сказал, не оборачиваясь: «Не закрывайте вьюшку. Я сам». Это были первые слова, которые она от него услышала, и сказаны они были так, что захотелось ответить «хорошо». Она ответила. Он кивнул и вышел, оставив после себя запах дыма и сухого берёзового листа.

Она умылась, переоделась в чёрное платье, то самое, запасное, «для выступлений», которое Николай Андреевич так тщательно уложил поверх остального и которое теперь, развёрнутое, лежало на кровати чуть смятое по сгибам, как помнящее свои дороги. Тёплая кофта, колготки, туфли без каблука. Красное платье в чемодане она не тронула и закрыла крышку. Волосы стянула резинкой, посмотрела на себя в тёмное окно, в котором отражалась только лампа и силуэт, и вышла.

В половине седьмого в Золотой гостиной давали чай. Так называлась комната рядом с холлом, где на стенах висели жёлтые шёлковые обои, потемневшие от времени, а над диваном поблёскивал огромный овальный портрет в золочёной раме: какая-то дама в бальном платье, равнодушная и красивая. В гостиной стоял самовар размером с хорошую собаку, и вокруг него хлопотала молоденькая официантка в белом переднике, наливая из крана кипяток в стаканы с подстаканниками. На столе пестрели пирожки, пряники, баранки, миски с вареньем, блюдо с солёными груздями и тонко нарезанный лимон. Варвара вошла, и разговоры стихли на полсекунды, а потом возобновились, чуть тише, чем раньше.

– Варвара Сергеевна! – раздался густой весёлый голос. – Спасительница!

Он шёл к ней через всю гостиную, огибая диваны и подставки с цветами, высокий, широкоплечий, в тёмно-синем свитере с горлом и в узких брюках, с чуть растрёпанными тёмными кудрями, в которых над висками уже пробивалась первая седина, и с такой открытой, обаятельной, ямочной улыбкой, что рядом с ним невозможно было стоять с серьёзным лицом. Голубые глаза смеялись заранее, а в углу рта у него жила тонкая насмешливая складка, которая появляется только у людей, всю жизнь привыкших нравиться. Он остановился в шаге от неё, взял её руку обеими своими и с чувством поцеловал.

– Дмитрий Резников, – сказал он. – Дирижёр, ваш покорный слуга и вечный должник. Мы без альта в жюри чувствовали себя инвалидами. Ольга Марковна, дай ей Бог здоровья, всегда говорила, что без альтиста нельзя судить скрипачей: он слышит, чего они не договаривают. Вы нас спасли.

– Я никого не спасала. Меня позвали.

– Это одно и то же. – Он взял у неё из рук фарфоровую чашку, которую ей только что успели подать, наполнил её из самовара и вернул с таким поклоном, как будто вручал награду. – Я вас слышал, знаете ли. В две тысячи девятнадцатом в Москве, на концерте «Камераты», вы играли Шнитке. У вас там есть двойная нота в третьем такте, и вы её взяли так, что я весь зал слышал, как он замолчал.

Варвара почувствовала, что краснеет. Не от комплимента, а от точности: он помнил именно этот такт. Мужчины с ямочками на щеках встречались в её жизни часто, и каждый раз, как правило, оказывались либо дирижёрами, либо опаздывавшими, а чаще и тем и другим. Этот, судя по всему, не опаздывал.

– Вы злоупотребляете, – сказала она.

– Чем?

– Памятью.

– Ничуть. Я вас специально запоминаю. – Он улыбнулся шире. – Это профессиональное. Если в оркестре есть человек, который слышит больше, чем говорит, я хочу знать его имя на случай, если понадобится помощь.

Фраза, которую он произнёс так легко, чуть не прошла мимо. Но у неё на секунду что-то дрогнуло внутри. «Вы слышите больше, чем говорите». Это сказала Лидия по телефону, процитировав Ольгу Марковну. Резников, возможно, слышал то же самое. Совпадение. В музыкальной среде такие фразы ходят из уст в уста, как пословицы.

Лавров подошёл тихо, с чашкой в одной руке и баранкой в другой, и встал рядом, и Резников, мельком глянув на него, сказал с лёгкой лаской, с какой говорят со старшим коллегой, которого ценят и немного жалеют:

– Всеволод Николаевич, как вам дорога?

– Прекрасная, – сказал Лавров. – Я нашёл человека, с которым можно молчать.

– Это редкость.

– Это драгоценность.

Резников засмеялся. Но краем глаза Варвара заметила, как ямочки на его щеках исчезли на долю секунды, а потом появились снова, на другом месте, чуть глубже.

В гостиной, помимо них, собралось человек пятнадцать. Молодые люди с папками и инструментами, педагоги в строгих свитерах, две женщины в вязаных шалях, оживлённо обсуждавшие что-то про ставки, и пожилой, плотный, лысый мужчина с тонкой бородкой, оказавшийся концертмейстером оркестра. Инга Борисовна Вольская расположилась у самовара, как королева у трона, окружённая тремя матерями с одинаково напряжёнными лицами, и говорила им что-то громким уверенным шёпотом, наклоняясь то к одной, то к другой. Настя сидела рядом на краешке стула, держа в руках блюдце с одним пряником, и смотрела на него так, будто он вот-вот зазвучит.

Варвара взяла чашку, пирожок с капустой, подошла к окну. Рядом на низком столике стояла старинная фарфоровая ваза с еловыми ветками, пахнувшими сладко и остро. Она отпила чаю, и в голове у неё, как это бывает после дороги, всё чуть поплыло. Люди, голоса, огни. «Я здесь, – подумала она. – Я в жюри. Я сижу и ничего не делаю, а на меня смотрят». И тут же, следом, другая мысль: «Он сказал: позвони». Сигнала на башне она до сих пор не искала.