Бельский переводил взгляд от одного к другому, не торопясь, ласково, как садовник, перебирающий в корзине спелые плоды. Потом посмотрел на Инга Борисовну, на её дочь, на Громова, на край стола, где сидел Тарас, неподвижный, с опущенными глазами, и на секунду, всего на секунду, задержался на нём. Тарас не поднял головы. Но Варвара увидела, как у него дёрнулся угол рта, и как рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак и тут же разжалась.
– Ну что ж, – сказал Бельский, откинувшись на спинку стула. – Мы собрались, чтобы слушать. Давайте слушать. Я очень надеюсь, друзья, что в этот раз нам повезёт, и в нашей скромной компании найдётся хоть кто-то, достойный внимания.
И принялся за ужин.
Тут в люстрах мигнул свет. Один раз, коротко, как моргает человек, который что-то вспомнил, и все три люстры качнулись и снова засияли ровно. За окнами, за плотными белыми шторами, взвыл ветер, высоко и протяжно, и в большой комнате на секунду повисло то особое ожидание, которое бывает перед первыми раскатами грома. «Началось», – сказал кто-то. «Циклон», – ответил кто-то другой. Громов вскочил и бросился в коридор, и Варвара услышала его голос: «Игнат Прохорович! Генератор проверьте!»
Лидия, стоявшая у стены, не шевельнулась. Карандаш не перестал стучать.
После ужина Варвара не вышла в холл. Ей хотелось тишины, и она пошла к себе, по длинному коридору второго этажа, мимо дверей с дощечками, за которыми слышались голоса, смех, приглушённая музыка, мимо портретов, на которых сердитые Журавлёвы провожали её сердитыми глазами. Ветер выл за окнами всё громче, и в старом доме что-то поскрипывало, потрескивало и вздыхало, как вздыхает во сне большое животное. На лестничной площадке ей встретился Лавров, который шёл, держась за перила, с тяжёлой папкой под мышкой, и они остановились.
– Не расстраивайтесь, – сказал он. – Он такой с каждым. Он двадцать лет так.
– Я не расстроена.
– Правда?
– Нет, – сказала Варвара. – Мне просто странно. Он сказал это так... красиво. Я ждала, что мне станет больно, а мне почему-то стало интересно.
Лавров посмотрел на неё внимательно, поверх очков.
– Вот поэтому Ольга Марковна и прислала вас, – сказал он. – Спокойной ночи, Варвара Сергеевна.
– Спокойной ночи.
Её комната встретила теплом и запахом берёзового дыма. Игнат Прохорович, видимо, заходил, пока она ужинала: в камине горел новый огонь, ровный, высокий, и на тумбочке стоял кувшин с горячим чаем и тарелка с пряниками. Она сняла туфли, села в кресло, подтянув ноги под плед, и некоторое время просто смотрела на огонь, не думая ни о чём. Потом достала телефон.
Экран показал: «Нет сети». Она поднесла его к окну, подержала над подоконником, у самой рамы, подняла над головой. Ничего. Она вспомнила Лидию: «Телефон здесь ловит только на башне, около шести вечера». Был одиннадцатый час. Она подумала, что надо подняться на башню, но представила себе узкую лестницу, холодный чердак, ветер, и поняла, что не пойдёт. Не сейчас. Завтра. В шесть.
Но написать можно было и сейчас.
Она открыла сообщения, нашла контакт без фотографии, подписанный «Н. Р.», и некоторое время смотрела на пустое поле ввода. Все слова, которые приходили в голову, были слишком большие. «Скучаю» звучало, как ложь, потому что прошло всего двенадцать часов, и как правда, потому что ей казалось, что прошло двенадцать дней. «Как труба?» было глупо. «Тут жюри» было глупо ещё больше. Она написала и стёрла три варианта. Потом, вздохнув, вывела четыре слова, без заглавных и знаков препинания, так, как пишут людям, которые умеют читать между строк:
«Доехала. Тут ёлка»
Нажала «отправить».
Экран мигнул, и под сообщением закрутилось маленькое колесико: ждёт, ждёт, ждёт. Через минуту оно остановилось, и рядом с серой пузырьком появился красный восклицательный знак: «Не доставлено». Она посмотрела на него. Подумала: надо перезвонить, нет, надо перенаправить. Но не стала. Просто оставила его так, на экране, в красной рамочке, нераспечатанным: сообщение, которое никуда не ушло и которое тем не менее было написано. Ей показалось, что так даже лучше. Он получит его, когда получит. Может быть, завтра в шесть, может быть, через пять дней. А она всё это время будет знать, что оно уже есть.
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Часы на стене, старинные, с чёрным циферблатом и золотыми стрелками, показывали без пяти одиннадцать. Дом затих. Голоса за дверью умолкли, музыка кончилась, только ветер выл в трубе, и дрова в камине потрескивали ровно, почти ласково. Варвара встала, взяла футляр с кровати, раскрыла его и достала альт. Не играть, просто подержать. Он лёг ей в руки привычной тяжестью, тёплой, живой, чуть шершавой от канифоли. Она провела пальцем по грифу, по струнам, и тихо, на открытом ля, не касаясь смычком, дёрнула струну. Звук получился короткий, чистый, как капля.
Она положила альт обратно в футляр, и взгляд упал на боковой карман.
Молния была застёгнута не до конца, оставляя щель в палец шириной, и в этой щели белел уголок бумаги. Она потянула. Листок вышел в её руку, сложенный вчетверо, тёплый от камина, чуть помятый после двенадцати часов дороги. Она развернула его. Тот же мелкий прямой штурманский почерк, чёрная ручка, ни одной помарки.
«Позвони. Н. Р.»
Она прочла его в третий раз за сутки. В первый раз утром на кухне, в Липовых Горках, в сером рассвете, с тёплым пирожком под полотенцем. Во второй в автобусе, у Серпухова, когда за окном пошёл снег. Сейчас здесь, в чужой комнате, в чужом доме, под вой чужого ветра. И каждый раз слова оставались прежними, и каждый раз они значили чуть-чуть другое. Утром это была просьба. В автобусе обещание. Сейчас, кажется, что-то третье, чему у неё пока не было названия: тихая уверенность, что где-то за четыреста километров отсюда, в доме с кошками и печкой, есть человек, который ждёт, не требуя.
Она вспомнила другие записки. «Хлеб, молоко, яйца. Прости за вчера». Аркадий писал быстро, красиво, с хвостом на последней букве, и все его записки были про него. Про то, что он чувствовал, про то, в чём каялся, про то, чего хотел. Эта была другая. В ней не было ни одного слова о том, кто писал. Только о ней. «Позвони». Как будто главное, что ему нужно, это чтобы она была слышна.
В коридоре раздались шаги.
Она замерла, держа листок. Шаги были лёгкие, ровные, неторопливые, и в них, поверх скрипа половиц, звучало что-то ещё: тонкое, чистое, хрупкое позвякивание фарфора. Кто-то шёл по коридору с подносом. Шаги приблизились, прошли мимо её двери, не замедляясь, и стали удаляться в сторону лестницы, и звяканье утихало вместе с ними, превращаясь в тонкий, почти неслышный звон. Часы на стене показывали одиннадцать ноль-ноль. Минута в минуту. Варвара слушала, пока шаги не растаяли внизу, потом, по привычке, посчитала: сорок секунд от двери до поворота. Ровно, без остановок. Как идёт человек, который ходит этим путём каждый вечер.
«Чай, – подумала она. – Кому-то несут чай». И тут же устыдилась этой мысли: в большом доме с гостями всегда кому-то несут чай. Она сложила листок вчетверо, как он был, и не стала класть обратно в футляр. Подошла к кровати, откинула толстое одеяло и легла, не раздеваясь, в платье, поверх простыни, натянув на себя плед. Огонь в камине ворчал и вздыхал. За окном ветер то стихал, то налетал снова, бросая в стекло горсти сухого снега, и каждая горсть звенела на одной ноте, тонкой и высокой, как колокольчик в магазине на повороте.