Она положила листок под щёку.
Бумага была гладкая, чуть шершавая, пахла дымом и мылом, которым брился он, и чем-то ещё, неуловимым, что она давно перестала различать как запах и стала воспринимать просто как его присутствие. В темноте, под вой ветра, в чужой комнате, с красным восклицательным знаком на экране, который не светился, но продолжал существовать, она вдруг подумала, что, пожалуй, это впервые в жизни не страшно ехать куда-то одной. Потому что одной она не была. И заснула раньше, чем успела додумать до конца.
Глава 3
Утром ветер уже не выл, а свистел. Ровно, деловито, в каждую щель оконной рамы по очереди, как свистит человек, которому предстоит долгая работа и который не собирается торопиться. Варвара проснулась от этого свиста и несколько секунд не могла понять, где она. Над ней был низкий белый потолок с тёмной балкой, рядом на подушке лежал измятый листок, вокруг стоял холод, какой бывает в комнате, где за ночь прогорел камин. Она лежала в платье, поверх одеяла, укрытая пледом, и левая щека у неё затекла и горела, потому что всю ночь на ней лежала сложенная вчетверо бумага. Когда она отлепила листок от кожи, на щеке остался чёткий квадратный отпечаток сгиба, и она потёрла его ладонью, как стирают с лица след от подушки.
На подоконнике изнутри наросла белая бахрома инея, толстая, пушистая, с острыми кристаллами по краям. За стеклом бежал косой сухой снег, не хлопьями, а крупой, и озеро внизу, которое вчера угадывалось тёмной плоскостью, слилось с небом в одну серую пелену, без горизонта и без берега. Она подошла к окну и подышала на стекло, и в протаявшем круге увидела двор: расчищенную дорожку, кусок ограды, чей-то тёмный силуэт, тащивший к крыльцу корзину с дровами. Силуэт согнулся против ветра почти пополам. Из труб усадьбы валил дым, но ветер срывал его и стелил по крыше, так что издали казалось, что дом дымится целиком.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Она перевернула его. «Нет сети». Под сообщением «Доехала. Тут ёлка» по-прежнему горел красный восклицательный знак, и ей почему-то стало легче от того, что он никуда не делся: слова остались на месте, как оставляют на столе вещь, которую ещё не решили куда убрать.
Одевалась она медленно, прислушиваясь к дому. Он просыпался по частям: сначала внизу хлопнула дверь, потом где-то в левом крыле зашумела вода, потом по коридору пробежали лёгкие быстрые шаги и чей-то голос, совсем молодой, крикнул «Миша, у тебя смычок!». Чёрные брюки, серый свитер с высоким воротом, тот, в котором она выглядела строже, чем была, волосы в узел. В тёмном стекле окна она осмотрела себя с головы до ног и сказала вслух: «Жюри». Слово прозвучало так странно, что она засмеялась. Потом достала из бокового кармана футляра записку, перечитала, сложила и сунула во внутренний карман свитера, поближе к груди, где её не заметит никто, кроме неё самой.
В девять завтрак, в десять первое прослушивание. Это значилось в расписании, лежавшем на столе, написанном круглым ровным почерком, и под расписанием стояла приписка: «Просьба соблюдать время. Л. О.».
Лестница в то утро скрипела на разные голоса, потому что по ней сверху вниз тянулась живая цепочка: подростки с футлярами, педагоги в вязаных кофтах, чьи-то матери с термосами и нотными папками, и каждый нёс с собой запах: кто мыла, кто канифоли, кто чужих духов. В холле под огромной ёлкой, на которой ещё горели вчерашние свечи, толпился народ, и у подножия лестницы, там, где вчера Варвара не обратила внимания, стоял тёмный дубовый шкаф с сотней маленьких ячеек, и на каждой ячейке блестела медная табличка с фамилией. Почтовый шкаф. У шкафа, за невысоким столиком, на котором стояла плетёная корзина, в той же синей шерстяной юбке и сером кардигане работала Лидия Орлова.
Она не смотрела на людей. Это бросалось в глаза: вокруг шумели, пихались, спрашивали друг у друга, где столовая, а она стояла прямо, чуть наклонив голову, и вынимала из ячеек бумаги, быстро и бесшумно, раскладывая их на стопки по цветам и размерам. Белые конверты с программами, синие с расписанием, жёлтые бланки для жюри. Рука двигалась, как у пианиста, пассаж в пассажем, и карандаш лежал рядом на блокноте и молчал. Варвара остановилась на нижней ступеньке. «Если бы я не слушала, не заметила бы», – подумала она. Секунду, две, пока Лидия вынимала из самых верхних ячеек что-то серое, плотное, одинакового размера, карандаш лежал неподвижно, а потом она положила конверты в корзину, взяла карандаш, и он снова пошёл: раз, раз, раз.
Конверты были серые. Без марок. Варвара видела их краем глаза: семь штук, не больше, прямоугольные, из дешёвой бумаги, на каждом одна печатная строчка с именем.
– Доброе утро, Варвара Сергеевна, – сказала Лидия, не поднимая головы. – Завтрак в Зелёной столовой, налево по коридору. Почту раздаю за столом.
– Спасибо. Откуда вы знаете, что это я? Вы же на меня не смотрели.
– Вы поставили ногу на третью ступеньку, а она у вас скрипнула по-другому, чем у остальных. Я запоминаю шаги.
Она сказала это без тени шутки, так, как говорят о погоде. Варвара не нашла, что ответить. Лидия кивнула в сторону коридора, и в этом кивке было ровно столько вежливости, сколько нужно, чтобы человек ушёл не обиженным.
Зелёная столовая оказалась комнатой с низкими дубовыми балками и обоями цвета тёмного мха, с длинными столами, накрытыми льняными скатертями, и с буфетом у стены, на котором в медных кастрюльках дымились каша, сырники и яичница с копчёным салом. В больших окнах, выходивших на озеро, стояла серая муть, и по подоконникам дул сквозняк, от которого дрожали огоньки свечей в стеклянных колпаках. Народу набилось много, и гул стоял такой, что приходилось наклоняться к соседу, чтобы расслышать. Жюри сидело за столом у окна. Варвара подошла как раз в ту минуту, когда Резников, в сером свитере с закатанными рукавами, поднимал над головой чашку кофе, чтобы показать ей свободное место.
– Сюда! Варвара Сергеевна, я вам стул держу, как верный пёс. Эдуард Львович ещё не спустился, так что можно говорить о нём плохо.
– Я о нём не собираюсь.
– Тем хуже. – Он рассмеялся и отодвинул стул. – У меня с утра приподнятое настроение. Я выспался. В этой усадьбе такие подушки, что хочется умереть счастливым.
Рядом, у самого края, сидел Лавров. Он ел овсянку из большой фаянсовой тарелки, медленно, сосредоточенно, придерживая ложку обеими руками, и, увидев Варвару, поднял глаза и улыбнулся одними мешками под ними. Выглядел он так, как выглядят люди, не спавшие всю ночь и хорошо это скрывающие. Папку свою он поставил рядом на стул, придвинув к себе вплотную, и Варвара заметила, что бечёвка на ней завязана иначе, чем вчера: другим, более сложным узлом.
За соседним столом Инга Борисовна Вольская, в голубом шерстяном костюме и с безупречно уложенными волосами, наливала дочери чай. Настя сидела прямо, как на экзамене, и ела тост по крошечным кусочкам. Тарас Кравец в столовой не появился. Громов, красный и взъерошенный, носился между столами с чайником, пока наконец не плюхнулся на стул рядом с Резниковым и не выдохнул: «Генератор проверил. Игнат Прохорович говорит, что до завтра хватит, а там посмотрим». – «До завтра чего?» – спросил Резников. – «До конца метели». – «Какой метели?» – «Той, которая начнётся к вечеру». – «Вы нас пугаете». – «Я предупреждаю».