– Передам.
– Но оценки вы всё-таки завысили, – сказал он, вернув бланк. – Среднее, Варвара Сергеевна, это вежливость. Реальность находится ниже. У меня восемнадцать. Привыкайте. Первая встреча с реальностью всегда болезненна.
– Я не привыкаю, – сказала Варвара. – Я слушаю.
Он ещё раз посмотрел на неё, потом коротко кивнул и вернулся к бумагам. Лавров под столом на секунду коснулся её руки.
В перерыве, в половине двенадцатого, она вышла на площадку лестницы подышать. Здесь тянуло из-под окна холодом, и пахло от ёлки смолой, и сверху, с галереи, доносились обрывки чьих-то разговоров. Резников догнал её у перил с двумя чашками кофе, и вид у него был такой, как будто он сам себе чашки вырвал из рук у судьбы.
– Тёмный, без сахара, – сказал он, протягивая ей одну. – Вам, по-моему, подходит.
– Спасибо.
– Я не буду спрашивать, что у вас в кармане.
– Тогда и я не буду.
Он засмеялся и облокотился на перила рядом с ней. Они стояли, пили кофе, глядя на ёлку, на игрушки, на ватную Снегурочку, у которой отваливалась рука. Резников молчал минуты две, и это было странно, потому что весь предыдущий день он не замолкал ни на секунду.
– «Реклама», – сказал он наконец. – Я так сказал, помните? За завтраком.
– Помню.
– Это была плохая шутка.
– Я так и подумала.
– А хорошая будет такая. – Он смотрел в чашку. – Когда мне было двадцать четыре, я дирижировал в Большом зале консерватории Первую симфонию Брамса. Три месяца репетировал каждую ночь. Спал по четыре часа. Пришёл на сцену весь мокрый, как мышь, и сделал всё, что умел. А утром нашёл в газете: «Господин Резников, по-видимому, убеждён, что Брамса достаточно любить, чтобы им дирижировать. Это заблуждение, которое обычно проходит вместе с юностью. У некоторых вместе с карьерой». – Он помолчал. – Двадцать лет. Я эту строчку знаю лучше, чем таблицу умножения.
– И вы всё-таки стали дирижёром.
– Вот именно, – сказал Резников. – Всё-таки. Это хуже, чем ничего. Если бы у меня не получилось, я мог бы злиться. А так я всю жизнь доказываю, что он был неправ. И чем лучше получается, тем отчётливее понимаю: я доказываю это не ему.
Он поднял голову и улыбнулся, но ямочки на щеках не появились.
– Вы не должны были мне рассказывать, – сказала Варвара.
– Знаю. Но вы слушаете. С вами хочется. – Он вдруг стал серьёзным, и в голубых глазах, обычно смеющихся, проступило что-то холодное и усталое. – Послушайте. Если вы услышите, кто это написал, скажите мне. Первому.
– Зачем?
– Чтобы я успел поблагодарить, – сказал он. – Или набить морду. Ещё не решил.
– Вы не набьёте.
– Нет, – согласился он, снова улыбнувшись. – Я человек культурный. Скорее напьюсь.
Он допил кофе, поставил чашку на подоконник и ушёл обратно в зал, а Варвара осталась стоять, чувствуя, как внутри нарастает странное, непривычное ощущение: ей рассказывали вещи, о которых не просили, и она не знала, что с ними делать. Не знала, но слушала.
До пяти часов они прослушали тринадцать человек. К пяти у Варвары болела спина, ныли пальцы, сжимавшие карандаш, а в голове звучали обрывки мелодий, наложенные друг на друга, как плохо настроенный оркестр. Бельский, ни разу не усталый, ни разу не растерянный, всё это время сидел идеально прямо, писал свои короткие, точные заметки и несколько раз, не поворачивая головы, произнёс фразы, от которых у ожидавших на скамье подростков бледнели лица: «Мило. И только». «Чистота, как известно, не заменяет смысла». «Господин Новиков, пауза существует не для того, чтобы вы успели вспомнить следующую ноту».
В четверть шестого Варвара вышла на лестничную площадку. Хотелось одного: сесть, закрыть глаза и несколько минут никого не слышать. На повороте, там, где лестница делала широкий изгиб и в нише стоял старинный дубовый сундук, на сундуке, поджав ноги, сидела Настя.
Она сидела боком, прислонившись спиной к стене, в серой вязаной кофте поверх чёрного платья, с растрёпанной косой, и пальцы её правой руки бежали по колену. Быстро, ровно, без ошибок: Варвара узнала левую партию из Шопена, коварную, с широкими скачками. На другом колене лежал серый листок, развёрнутый. Увидев Варвару, девушка не вздрогнула и не спрятала бумагу. Только руки её остановились.
– Вы единственная, кто на меня не смотрит, – сказала она.
Голос был тот же, низкий, усталый.
– Я смотрю.
– Нет. Вы смотрите мимо. Остальные смотрят в меня. Как в рентген.
Варвара села рядом на сундук. Он был жёсткий, холодный и пах старой кожей.
– Мама сказала, что это реклама, – сказала Настя.
– Я слышала.
– Она всегда так говорит. – Девушка протянула листок. – Прочтите. Мне хочется, чтобы кто-нибудь прочёл вслух. А то я только про себя.
Варвара взяла бумагу. Та же машинка, те же бледные буквы, то же поле слева. Строка была короткая.
«У девочки отличный слух. Остальное, как правило, покупается».
Под строкой стояла дата: «Музыкальная жизнь, 2018» и номер страницы. Варвара прочла вслух, тихо, ровным голосом, как читают в классе диктант. Настя слушала, смотря прямо перед собой.
– Это он обо мне написал, когда мне было тринадцать, – сказала она. – Не в рецензии, а в обзоре. «Детские дарования». Там были ещё пять фамилий. Моя стояла третьей. Это, понимаете, была шутка. Все смеялись. Мама тоже смеялась.
– И что?
– А теперь это правда.
Она произнесла это очень просто, без нажима, глядя в нишу, где под потолком горела тусклая лампочка. Варвара не пошевелилась.
– Я не покупала, – продолжала Настя. – Я с двух лет за роялем, мне ничего не нужно покупать. Но мама покупала. Рецензии. Он писал хорошо, потому что мама ему платила, а я узнала об этом в прошлом году. Нашла переписку в её почте. «Эдуард Львович, цена прежняя, жду отзыва до пятнадцатого». А он отвечал: «Цену обсудим при встрече. Победу обсудим отдельно».
– Это...
– Он обещал победу. В этот раз. Тридцать первого, на закрытии. – Она подняла глаза, и в них, серых, сухих, стоял странный холодный блеск. – Я не хочу победы. Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал, что я играю не потому, что мама заплатила. А единственный человек, который может это сказать, он.
Она замолчала. Её пальцы снова легли на колено и поползли по невидимым клавишам.
– Вы мне скажете? – спросила она. – Завтра, когда я сыграю. Только правду. Хорошо или плохо. Я не обижусь.