– В усадьбе есть такая?

– В библиотеке. Роман Игоревич вчера рассказывал. Стоит на подоконнике под льняной салфеткой. Гости иногда печатают открытки. Игнат Прохорович смазывает её по весне. – Лавров поправил очки. – Библиотека не запирается до полуночи.

– То есть любой.

– Любой, у кого есть минута и желание. Или ключ. – Он помолчал. – Вы думаете, это здесь?

– Я думаю, что человек, который хотел собрать все обиды в одном доме, должен был где-то их напечатать.

Она сказала это и сама удивилась, как легко и точно прозвучало: «собрать все обиды в одном доме». Это сложилось у неё в голове мгновенно, без усилия, как складывается мелодия после пары нот. Лавров смотрел на неё серьёзно, почти строго.

– Вы мне скажете, если услышите? – спросил он.

– Что?

– Кто.

Варвара не ответила сразу. В коридоре стало тихо, только в трубе завыл ветер, высоко, протяжно, и стёкла в окнах отозвались тонким дребезжанием.

– Скажу, – сказала она.

Прослушивание началось в десять ноль пять.

Белый зал в дневном свете выглядел иначе. Вчера, под люстрами, это был праздничный зал для концерта и ужина, а сегодня, когда все шесть высоких окон пропускали серый, сеющийся, как через сито, свет, а на помосте, под красным занавесом, стояли оркестровые пульты, он напоминал огромную классную комнату, где вот-вот начнётся важный экзамен. Рядов стульев стало вдвое меньше: люстры погасили, оставив только бра, и в зале стоял сумрак, в котором белели колонны. Перед сценой, лицом к залу, расставили длинный стол, накрытый зелёным сукном, и на нём разложили чистые листы, остро заточенные карандаши, графины с водой и стопки бланков с колонками: «Техника», «Музыкальность», «Артистизм», «Программа», внизу итог, и в каждой колонке ячейка с цифрой «25».

Бельский сел в центре. Справа от него Резников, слева Лавров, а Варвара, как новенькая, на краю, рядом с Лавровым, так что отсюда ей был виден и весь зал, и красный бархат, и участники, ожидающие у боковой двери. Громов не пришёл: у него было слишком много хозяйственных дел. Лидия сидела за маленьким столиком сбоку, перед ней лежали блокнот, секундомер и список с фамилиями, и она вызывала по очереди, тихо, без микрофона, и слышно было каждое слово.

– Правила простые, – сказал Бельский, откинувшись на спинку стула. – Слушаем. Пишем. До перерыва не разговариваем. Оценки выставляем независимо, итоговый результат объявляется послезавтра, тридцать первого, перед балом. Всё остальное, – он улыбнулся, – по обстоятельствам.

Первым вышел Миша Горелов, тот самый подросток со скрипкой, который вчера спал в автобусе с открытым ртом. В белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с мокрыми от волнения висками, он встал у пульта, поднял скрипку и сыграл первую часть Мендельсона так, как играют люди, которым сказали, что надо быстро: очень чисто, очень технично, чуть лихорадочно, торопясь, чтобы успеть. Он не ошибся ни разу. На последних тактах рука у него дрогнула, и звук на секунду стал сухим и тонким, но он выровнял его и закончил с таким облегчением, что в зале кто-то засмеялся.

Варвара писала. Колонки заполнялись сами: двадцать два, двадцать, двадцать, двадцать один, итого восемьдесят три. В графе «замечания» она на секунду задумалась и написала: «Вы очень хорошо играете то, что умеете. Теперь можно попробовать сыграть то, чего ещё не умеете». Потом перечитала, поморщилась: слишком похоже на тётин стиль. Но стирать не стала.

Бельский писал быстро, не глядя, тонкой чёрной ручкой, и каждый раз, окончив запись, подчёркивал её одной линией. Лавров, наоборот, писал медленно, обдумывая каждое слово, и, как заметила Варвара краем глаза, под каждой оценкой, даже самой низкой, неизменно ставил внизу: «Спасибо». Резников рисовал. Она видела, как под рукой у него на полях бланка возникают маленькие смешные человечки с огромными смычками, и как он, спохватившись, обводит их в рамки.

Вторым был ансамбль из трёх девочек, игравших Гайдна с такой старательностью, что слышалось, как они считают. Потом скрипач с заиндевевшими от волнения очками, потом пианистка лет четырнадцати, которая сыграла этюд Шопена и на последней ноте тихо заплакала. Дошла очередь до Сони Лебедевой.

Девочка с виолончелью вышла к пульту, как выходят на эшафот. Она была совсем маленькая, худая, с тонкой косичкой, в чёрной бархатной юбке, которая, судя по всему, принадлежала старшей сестре, и в белой блузке с воротничком. Она села, прислонила виолончель к плечу, подняла смычок, и Варвара увидела, что рука у неё трясётся мелко и часто, как у человека на сквозняке. Соня сыграла Прелюдию из Первой сюиты Баха. Сыграла чисто, ровно, без единой ошибки, но с таким странным, виноватым выражением, что у Варвары сжалось горло. Каждую ноту она брала, как будто просила прощения у композитора: чуть-чуть робко, чуть-чуть тише, чем нужно, придерживая звук, чтобы не потревожить. «Простите, это, наверное, не так». «Простите, я не уверена». «Простите, простите».

В голосе виолончели не было девочки. Была только вежливость.

Варвара закрыла глаза на секунду и услышала шестнадцатилетнюю себя, в тесном классе на втором этаже, с Хиндемитом, который она играла безупречно и с неохотой, как возвращают долг. И голос сухой женщины в дымчатой шали: «Ты играешь так, как будто извиняешься за каждую ноту. Не извиняйся. Они не твои, их написал Хиндемит».

Она открыла глаза и написала в графе «замечания», крупно, твёрдо, нажимая на карандаш:

«Не извиняйтесь. Эти ноты не ваши, их написал Бах. Вы просто их несёте. Но дышите, пожалуйста: вам разрешено».

Поставила оценки: двадцать три, двадцать два, двадцать два, двадцать три. Девяносто. Подчеркнула. Соня закончила, встала, неловко поклонилась и, не поднимая глаз, ушла за кулисы, прижимая виолончель к груди, как ребёнка. В зале раздались редкие хлопки.

– Спасибо, – сказал Бельский своим бархатным голосом. – Следующий.

Он не поднял головы. Но когда перед ним положили собранные листы, чтобы подсчитать среднюю оценку, а Лидия, не меняя выражения, начала раскладывать их стопками, рука его, вынимавшая бланк Варвары, остановилась. Он перевёл взгляд на запись в графе «замечания», пробежал её и, подняв бровь, прочёл вслух, негромко, как читают строку, на которой споткнулись:

– «Не извиняйтесь. Эти ноты не ваши, их написал Бах».

Резников повернулся. Лавров перестал писать.

– Кто вам это сказал? – спросил Бельский.

Он смотрел на Варвару. Не злобно и не насмешливо, а с тем самым внимательным, почти научным интересом, с каким вчера разглядывал её на ужине.

– Ольга Марковна, – сказала Варвара. – Давно. В училище. Только тогда это был Хиндемит.

– Старая школа, – сказал он после паузы. – Она всегда так говорила. Я слышал это от неё лет двадцать пять назад, когда она разбирала мою рецензию на какого-то скрипача. Сказала: «Эдуард, вы пишете так, как будто человек играет не для вас, а против вас. Они не против вас играют. Они играют ноты». Я тогда обиделся. – Он слабо улыбнулся. – Хорошая женщина. Передавайте ей поклон, когда выздоровеет.