– Я никого не хочу судить.

– А этого от тебя и не требуется. От тебя требуется сидеть и слушать, как ты любишь, и записывать в тетрадку цифры. Это же твоё главное умение. Слышать и писать цифры.

– Тома.

– Что?

– Мне страшно.

На том конце провода стало тихо. Она слышала, как Тамара, видимо, поставила чашку на блюдце, и как в комнате у неё тикают часы, и как кто-то далеко, за стенкой, разговаривает по радио про курс валюты.

– Я знаю, – сказала Тамара совсем другим голосом, тихим, чуть севшим. – Поэтому и кричу. Мне тоже страшно за тебя. Но знаешь что? Когда я в шесть лет пошла на первую виолончельную репетицию, мне было так страшно, что я обмочила штаны. Я тебе не рассказывала. И что? Дали смычок, и я пошла дальше. Страшно, это значит, что стоящее.

Варвара засмеялась, коротко и тихо, сжав телефон ладонью.

– Тебе красное платье надо, – продолжала Тамара, снова повышая голос. – С вырезом лодочкой. Я лично его дарила, оно в твоей мансарде. На новогодний бал, потому что там будет бал, я точно знаю, в усадьбах всегда бал. И ты в нём такая, что у всех жюри отнимется язык, и все баллы придётся ставить с закрытыми глазами. Бери красное.

– Это неприлично.

– Это жюри, а не монастырь. – Она чихнула. – Я поеду к тебе тридцатого, если ты не вернёшься раньше. Нет, ты не вернёшься, значит, приеду к Эмилии Карловне одна и буду пить с ней чай. Скажи ей, что мы с ней сговорились.

– Она слышит.

– Прекрасно. Эмилия Карловна, вы слышите?

– Слышу, – сказала тётя от плиты, не поворачивая головы.

– Мы сговорились.

– Это ещё надо обдумать, – сказала Эмилия Карловна, и в голосе её, ровном и сухом, не было ни капли раздражения.

Николай Андреевич вошёл с охапкой дров, когда Варвара ещё держала телефон у уха. Он остановился на пороге, в серой куртке, с мокрыми от инея бровями, и стал стягивать перчатки, и она заметила, что делает он это медленнее, чем обычно. Боцман вошёл следом и сел у печки, обернув хвост вокруг лап, как будто тоже ждал объяснений.

– Что? – спросил он.

– Меня зовут в жюри. На фестиваль. В усадьбу на Валдае.

Он поставил дрова у печки. Сложил по одному, аккуратно, поленница к поленнице, как складывают бельё. Выпрямился, посмотрел на неё, и во взгляде его не было ни удивления, ни тревоги, а только та самая спокойная, внимательная ровность, с какой он глядел когда-то на воду перед швартовкой.

– Когда? – спросил он.

– Завтра. В двенадцать минибус в Москве. До третьего января.

– Ехать четыре часа до Москвы, потом четыре до Валдая, с метелями все шесть – сказал он. – Надо выезжать в шесть сорок на автобусе.

– Я ещё не решила.

– Решишь.

Он сказал это так просто, что она не сразу поняла, что именно сказал. Он не просил остаться и не говорил «будет скучно». Он просто посмотрел на её лицо, на телефон в руке, на тётю, которая нарезала яблоки, делая вид, что ничего не происходит, и кивнул, медленно, один раз. Потом снял куртку, повесил на крючок и пошёл мыть руки.

Варвара осталась сидеть, глядя ему в спину. В груди у неё что-то слегка осело, не боль, а так, лёгкое разочарование, как бывает, когда ждёшь определённой ноты и слышишь рядом другую, не фальшивую, но не ту. Она сама не знала, чего ждала. Чтобы он сказал: «Не уезжай»? Нет, такого она бы не простила. Чтобы сказал: «Я буду ждать»? Он сказал «решишь», и это значило больше, чем любое из этих слов, и всё равно где-то под ложечкой зашевелилось маленькое, неумное, детское «а мог бы».

Днём пошёл снег. Мелкий, сухой, почти без ветра, он падал не хлопьями, а крупой, шурша по железу, по ветвям, по заиндевевшим стёклам, и к трём часам двор побелел и стал тихим, как перед ночью. Герман ушёл к четырём, оставив на пюпитре листок с нарисованным ре, на котором вместо ноты красовался человечек с огромными ушами. Эмилия Карловна, закончив пироги, села за пианино и стала играть левой рукой что-то нестрогое, домашнее, с остановками, и в гостиной, в тёплом полумраке, поверх шороха снега на крыше медленно, неровно текла музыка, которую можно было слушать и не слушать.

Варвара поднялась в мансарду. Села на кровать, достала из-под подушки бумагу, которая лежала там почти две недели: письмо Дымова с печатью, в котором на трёх строках значилось, что администрация города Тарусы предлагает ей должность заведующей струнным отделением детской музыкальной школы имени Г. А. Верещагина с первого февраля. Ставка, расписание, кабинет на втором этаже, с окном на оранжерею. Она читала это письмо раз пятнадцать и каждый раз застревала на последней строчке: «Прошу сообщить Ваше решение до пятнадцатого января». Дымов не торопил. Он привык, что люди приходят сами.

Она положила бумагу на тумбочку, под чашку с давно остывшим чаем. «Если поеду, – подумала она, – то пойму». Что именно, она бы не смогла сказать: может быть, умеет ли она сидеть в комнате, где на неё смотрят, и не просить прощения за каждую ноту. Хиндемит, шестнадцать лет. Они не твои, их написал Хиндемит.

В девять вечера телефон зазвонил, как обещала Лидия Орлова, ровно в срок. Варвара стояла на веранде, закутавшись в тётин плед, и смотрела, как за стёклами, в темноте, сыплет снег, и красные квадраты в верхних рамах дрожали от стужи. Она взяла трубку на втором гудке.

– Варвара Сергеевна? Это Лидия Орлова.

– Я согласна, – сказала Варвара.

– Спасибо, – сказала Лидия. Голос её не изменился, но в нём, как показалось Варваре, мелькнуло что-то очень тихое, вроде облегчения, которое она не позволила себе выпустить дальше. – Я немедленно сообщу Роману Игоревичу и оргкомитету. Минивэн будет у вокзала, у памятника, в двенадцать. На борту табличка «Белая Берёза». Если что-то изменится, я позвоню.

– Хорошо.

– И, Варвара Сергеевна. Возьмите тёплое. На Валдае сейчас не двадцать два, как у вас, а двадцать восемь, и в усадьбе старые печи.

– Возьму.

– До встречи.

Связь оборвалась. Варвара долго смотрела на тёмный экран, потом положила телефон на подоконник. Откуда Лидия знала, сколько градусов у неё в Липовых Горках, она не спросила. Наверное, смотрела по интернету. Теперь все смотрят.

Эмилия Карловна ждала в гостиной. Она стояла у пианино в чёрном платье с белым воротничком, в котором она, видимо, считала нужным принимать важные известия, и перед ней на крышке лежала колода карт, раскинутая в пасьянс. По тому, как она держала руку над рядами, Варвара поняла, что та не играет, а размышляет.

– Согласилась, – сказала тётя.

– Откуда ты...