– Ты спустилась на пять минут раньше. Пока говорила, не шаркала ногами. – Эмилия Карловна перевернула карту. – Хорошо. Значит так. Слушай.

– Тётя, не надо...

– Слушай, – повторила она тем самым тоном, каким объявляла «шесть пик», и Варвара замолчала. – Ты едешь не на экзамен. Ты едешь послушать, как играют молодые люди, и сказать правду. Правда в музыке не жестока, она просто точна. Бельский, судя по всему, этого не знает: он думает, что правда это когда больно. – Она положила карту на карту. – Не бойся его. Люди, которые любят делать больно, всегда боятся тишины. Ты в ней живёшь, это твоё преимущество. Просто сиди и слушай, а остальное само.

– Само что?

– То, что нужно, – сказала Эмилия Карловна. – Иди и слушай. Особенно то, чего никто не говорит.

Варвара подошла и обняла её сзади, за плечи, и тётя, которая не терпела нежностей, не пошевелилась. Только правая рука её, с тонкими дрожащими пальцами, на секунду накрыла Варварину ладонь и сразу же снова легла на колоду.

Вечер прошёл в сборах. К десяти Варвара достала из-под кровати чемодан на колёсиках, тот самый, у которого в первый вечер отвалилось колесо; Николай Андреевич в ноябре прикрутил новое, и теперь оно вертелось с таким чётким щелчком, что хотелось вернуть его на место и послушать ещё. Бросила на дно свитера, джинсы, запасное чёрное платье для выступлений, которое, правда, никому не понадобится, а в какой-то момент, стоя посреди комнаты с охапкой одежды, вдруг подумала, что не помнит, зачем ей столько. Красное платье лежало на самом дне шкафа, завёрнутое в газету. Она достала его, развернула, повесила на плечики, и мягкая ткань с вырезом лодочкой легла на её руки, как чужая вещь, которая очень хочет стать своей. Она положила его в чемодан сверху и тут же прикрыла кофтой.

Альт она уложила в футляр сама, трижды проверив канифоль, струны и сурдину, и закрыла крышку. Остановилась. Из бокового кармана, того, что с молнией, торчал край тряпочки, которой она протирала деку. Карман был пуст. Он был пуст с сентября, с самого Нижнего, и она давно перестала в него заглядывать, как не смотрят в ящик, откуда вынули всё. Она задвинула молнию, поставила футляр на стул у двери и пошла вниз, в кухню, пить воду.

В кухне горела одна лампа. Николай Андреевич сидел за столом с белой кружкой без ручки в ладонях и смотрел на карту, разложенную перед ним: не речную, как на «Герде», а обыкновенную дорожную, где красной линией шла трасса от Москвы к Новгороду. Он водил по ней пальцем, останавливаясь на каждом городе. Увидев её, не убрал руку.

– Бологое, – сказал он. – Потом Вышний Волочёк, Выдропужск, Валдай. Дорога хорошая, но на тридцатом километре после Твери там ветровой участок. Если пойдёт метель, наметёт сразу. Скажи водителю, чтобы шёл не быстрее восьмидесяти.

– Он без меня знает.

– Он знает, а ты скажи.

– Хорошо.

Она села напротив. На подоконнике лежал Боцман, свернувшись, а на лежанке у печки спали, прижавшись друг к другу, Бемоль в жилетке и Фуга, которой было слишком холодно, чтобы возражать. Часы в гостиной ударили одиннадцать, и жестяная птица выкатилась из дверцы и пискнула один раз.

– Ты не против? – спросила Варвара.

Он поднял глаза. Ей показалось, что на секунду, не больше, в них мелькнуло что-то быстрое и очень тихое, как тень птицы на снегу, и тут же скрылось.

– Против чего?

– Что я еду.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем, – сказал Николай Андреевич. – Ты должна. Это правильно. – Он помолчал, и она подумала, что сейчас он добавит что-нибудь ещё, но он только повторил, тише: – Правильно.

Он не сказал «мне будет не хватать». Он не сказал «приезжай скорее». Он сидел, держа свою кружку без ручки, и смотрел на карту, и Варвара вдруг поняла, что не знает, как с этим быть: что он сказал, и что не сказал, и что для него между этими двумя вещами нет никакой разницы. Она хотела спросить, но не нашла слов, и от этого стало неловко и немного обидно, как бывает неловко, когда хочешь подарить подарок и не знаешь, нужен ли он.

– Я лягу, – сказала она.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она ушла наверх, не оглянувшись, и легла, и долго лежала на спине в темноте, слушая, как внизу скрипит табуретка, как перекладывает бумагу чужая рука, как в трубе шумит ровное, чистое ре. Потом заснула.

Телефон зазвонил в десять минут второго.

Звонил не её. Она услышала сквозь сон, как внизу, в кухне, что-то глухо стукнуло, потом раздался голос, низкий и короткий: «Да. Говори. Где? Сколько? Понял». Потом шаги, тяжёлые, быстрые, и хлопнула входная дверь. Варвара села на кровати, не понимая, где она. В окне стояла полная тьма, и только в углу, на стекле, белел иней, поблёскивая под слабым светом звёзд. Она спустила ноги на холодный пол, нащупала носки, накинула плед и спустилась на цыпочках.

Он стоял в прихожей и натягивал сапоги. В куртке, в шапке, с лицом, которое она раньше видела только на мостике: собранным, ровным, без единой лишней чёрточки. Боцман сидел рядом на половике и смотрел на него снизу вверх, и по уху, чуть дёрнувшемуся, было ясно, что он тоже всё понял.

– Что случилось? – спросила она шёпотом.

– «Герда». Труба. – Он дёрнул шнурок и затянул узел. – У нас в машинном отделении стоит маленький котёл, чтобы не прихватило систему. Он погас. Пал Палыч обходил в двенадцать, всё было нормально, а в час услышал: бьёт. Вода в магистрали встала льдом, лопнуло на двух участках. Если до утра не заглушить, потечёт по всему трюму, а температура падает.

– Ты поедешь сейчас?

– Да.

– А если не...

– Не надо, – сказал он. – Там Пал Палыч, Костя, Зинаида Петровна. Они справятся. Но мне надо быть.

Он выпрямился. Она стояла на нижней ступеньке в пледе, босая, и он, секунду помедлив, шагнул ближе, взял её за плечи, повернул и ввёл обратно на лестницу, на две ступени вверх, как берут и переставляют на нужное место хрупкую вещь.

– Не стой на холодном, – сказал он.

– Я не...

– Стоишь.

Он наклонился и, не спрашивая, поцеловал её в лоб, быстро, жёстко, сухими губами, как целуют на прощание в дальнюю дорогу. От него пахло стужей, табаком и чем-то железным. Потом отступил, поднял с пола сумку с инструментами и ушёл. «Нива» завелась на второй попытке, хрипло кашлянула и пошла по снегу вниз, к дороге, постепенно стихая. Бемоль, вылетевший из кухни, остановился в прихожей, прислушался к тишине и вдруг, неожиданно для всех, коротко, тоненько, завыл.

– Тише, – сказала Варвара.

Он замолчал.

Она не вернулась в постель. Села на кухне, налила себе чаю, который успел остыть до тёплого, и в какой-то момент поймала себя на том, что считает минуты. В два она подумала про трубу. В три про Зинаиду Петровну, которая, наверное, стоит в камбузе в халате с чайником и командует. В половине четвёртого про Пал Палыча, разговаривающего с котлами, и про Костю, который ходит с гаечным ключом так, будто ему доверили государственную тайну. В четыре о том, что она, наверное, не должна была отпускать его без чая, без хлеба, без слов, и что слов, как выяснилось, у неё тоже нет.