– Так надо. Не бойтесь, здоровью вашему я не угрожаю. Хоть и были у меня такие желания поначалу. Нынче поступим иначе, не как в прошлые разы. Сегодня я вас вылечу, слово даю. Но перед этим… Мне нужна ваша кровь. Немного, вот на эту склянку.

Он поглядел на меня как на помешанного.

– Кровь? Вы же сами запрещали пускать мне кровь! Сами кричали, что ланцет меня уморит!

– Пускать помногу – уморит. А взять малость на разгаре приступа – нет, – я присел к нему. – Слушайте внимательно, потому что дело странное. Помните, я говорил, что придавил вашу лихорадку, но не выжег до конца? Что она в вас ещё сидит и на большой дороге может подняться?

– Помню. Оттого и порошок ваш пью.

– Так вот. Хворь эту носит в себе сама кровь, не воздух и не дурной глаз, как думают многие. В крови живёт крохотное зерно, глазом не видать. В затишье оно прячется по укромным местам тела и тихо ждёт. А в приступе, вот в этот самый час, когда вас колотит, оно выходит в кровь всё разом, оттого и трясёт. Нынче кровь ваша полна им до краёв. И этим самым зерном я могу спасти другого человека, которому иначе не помочь ничем. Клин клином. Вашей болезнью – чужую.

Он долго молчал, дрожа под одеялом и глядя на меня лихорадочными глазами. Потом на сухих его губах проступила кривая усмешка.

– Стало быть, я на что‑то сгодился. Ртищев‑отсиделец на что‑то сгодился, ха! – в голосе не было прежней злобы, была горькая насмешка над собой. – Кому кровь‑то? Впрочем, молчите. Вы же не скажете.

– Не скажу. Человеку, который без неё умрёт. Довольно с вас?

Он замолчал, и я видел, как в нём борются двое. Один, прежний, дворянский, гордый, которому дать свою кровь на чужую нужду было унизительно, будто холопу. И другой, новый, что народился в нём за эти недели болезни, когда его, всесильного поручика, кормили с ложки и переворачивали, как дитя.

И произошло то, чего я ждал.

Второй пересилил.

– Довольно, – он выпростал из‑под одеяла руку, худую, горячую. – Берите. Всё одно вы меня в седло ставите, так хоть отслужу чем могу, покуда лежу пластом. Режьте, Салтыков. Рука у вас твёрдая, я помню.

Я перетянул ему руку выше локтя, вскрыл вену над сгибом и нацедил в приготовленную склянку тёмной, горячей крови, ровно сколько было надо. Он глядел на это без страха, с любопытством даже, и, когда я перевязывал надрез, сказал тихо, уже без насмешки:

– Чудной вы человек. Врага лечите, из врага лекарство творите. У вас там, в Москве, все такие?

– Все, у кого ремесло вместо злопамятства, – я прижал склянку к груди, под сюртук, к самому теплу. Кровь остывает, а вместе с ней может погибнуть и малярийный плазмодий, который мне так нужен. А донести его я должен живым. – Спите, поручик. Скоро в седло.

Я оставил Ртищеву чистый хинин, а сам направился к оговоренному месту, где меня в очередной раз заберут в дом неизвестной дамы.

Ехать туда около получаса, но я заранее попросил извозчика поторопиться. И успели мы всего за десять минут.

Я спешил. Сильно спешил, иначе вся моя затея развалится. А это пока что единственный пришедший мне на ум способ, как можно спасти ту женщину.

На этот раз её слуги оказались куда менее осмотрительными. По дороге они переговаривались между собой, шёпотом.

И я услышал её фамилию. Только фамилию, без имени и отчества.

Веженская.

Вот только знание мне это ни к чему. Ведь никак манипулировать ей ради своей выгоды я и не думал.

Веженскую я застал у остывшего камина, под неизменной вуалью, и старуха‑нянька крестила меня в спину, впуская внутрь.

– Решились? – спросил я с порога, не тратя слов.

– Решилась, – голос из‑под вуали был тих и твёрд. – Вы одни со мной честны, вам и вручаю себя. Делайте.

Я заранее предупредил её о том, что пришло мне на ум. Передал ей письмо через Скопина. Это сэкономило время. Если я потрачу часы на то, чтобы объяснить ей свою методику и все риски, кровь Ртищева точно умрёт.

Зато теперь она уже заранее приготовилась и согласилась с моей идеей.

Так что время тратить не придётся.

И потому я не стал медлить. Откинул ей рукав, обтёр руку вином и приготовился к осуществлению своего плана. Работа была тонкая. Рука могла дрогнуть даже несмотря на весь мой опыт, потому что такого не делал ещё никто на свете, и я знал это твёрдо.

Плазмодии жили в крови поручика, и только в кровь вдовы их и следовало доставить. Лезть ланцетом напрямую в вену было чистым безумием, и дело даже не в том, что без шприца чужую кровь туда не протолкнёшь против естественного давления. Как врач из двадцать первого века я опасался конфликта групп крови. Влить Веженской пусть даже каплю несовместимой крови поручика – значит мгновенно запустить внутрисосудистый гемолиз, анафилактический шок и отказ почек. Без реанимации под рукой это гарантированный труп за пару часов, так что втирание через глубокие капиллярные царапины оставалось моим единственным безопасным шансом.

Пришлось действовать по старинке, как сам Дженнер.

Я взял чистый ланцет и сделал на её предплечье несколько глубоких, до хорошей крови, перекрестных царапин. Затем достал склянку и аккуратно, каплю за каплей, втёр тёплую кровь поручика в сочащиеся насечки. Капилляры приняли её охотно. Чужая хворь вошла в тело вдовы через этот короткий надрез, которого через неделю и видно не будет.

Когда закончил, прижал к ранке чистое полотно и подержал, покуда не унялась кровь. Всё это заняло едва ли минуту.

Дело было сделано.

То, о чём в моём веке писали в учёных журналах как о смелом опыте, я только что проделал в полутёмной комнате. Ни лаборатории, ни свидетелей, ни права на ошибку.

– И это всё? – Веженская глядела на свою руку с недоверием. – Я ждала чего‑то куда более страшного.

– Оно ещё впереди. Нынче я лишь посеял. Дней через восемь, может, десять, вас затрясёт, как трясёт нынче того человека, что подарил вам кровь. Вот тогда и начнётся. Жар пойдёт волнами, через день. Я буду при вас всякий приступ, слышите? А как отсчитаю нужное число, погашу его вот этим, – я показал ей склянку с порошком и оставил няньке. – Одно от вас, сударыня, надобно. Как затрясёт, ни единой ложки из чужих рук. Только из моих и от своей служанки. Ни от родни, ни от друга, ни от чужого лекаря. Поклянитесь.

– Клянусь, – она помолчала. – А теперь и я вам кое‑что дам взамен вашей честности. Дам вам добрую плату за этот риск. И скажу своё имя, поскольку считаю невежливым более скрываться. Меня зовут Елизавета Веженская. Больше вам знать покуда незачем, а это знайте, чтоб не лечить безымянную.

Имя старое. За ним стояли и деньги, и родня, и те самые улыбающиеся враги, что справлялись о её здоровье и слали в дом «заботливое» зелье.

– Благодарю за доверие, Елизавета… – я запнулся на отчестве, которого она не дала.

– Просто Веженская, – в голосе её послышалась тень усмешки. – Отчество приберегу до того дня, когда вы вернёте мне лицо. Будет вам награда.

Я вышел от неё в глухую ночь, и впервые за много недель на душе у меня было легко и звонко.

Получить мне удалось ещё пятьдесят рублей. А касаемо её здоровья…

Жребий брошен. Семя в земле. Теперь оставалось ждать, считать приступы и молиться тому, во что я не очень‑то верил: чтобы жар оказался милостивее болезни.

Из дома Веженской меня привезли в город уже в предрассветный час. Покинув карету, я остановился, потому что в лицо ударил ветер.

Он был не осенний, злой и порывистый, а ровный, тяжёлый, сырой, и нёс большую воду. Я дошёл до угла, откуда видна была река, и встал.

Нева шла толчками, вздутая, бурая, в клочьях грязной пены, и лизала гранит много выше своей отметки. У съезда, в такую‑то рань, темнели кучки людей, стояли молча, глядели на воду, как глядят на то, что уже началось, но ещё не назвалось по имени.

И со стороны крепости ударила пушка.

Гулко, врастяжку, и звук покатился над чёрной водой. Люди у съезда закрестились. Погодя ударило ещё раз.