Петербург торжественно провожал высоких гостей. И на этот раз нас с отцом пригласили на церемонию проводов прямо на Николаевский вокзал. Как мастеров, отмеченных вниманием Сына Неба.

Признаюсь, это было приятно — стоять не в толпе на Невском, а у самой платформы, среди избранных приглашённых.

Вокзал снова преобразился. Алая ковровая дорожка тянулась от парадного входа до перрона, по обеим сторонам выстроился почётный караул — Преображенцы и Семёновцы, их эполеты сверкали под утренним солнцем. Над платформой реяли флаги двух империй. У дальнего конца перрона стоял тёмно-зелёный лакированный состав с золочёными драконами на вагонах — личный императорский поезд.

Мы с отцом стояли в отведённой для гостей зоне, чуть в стороне от высших сановников. Я заметил Баранова — он был при полном параде и выглядел явно предвкушающим, как с его плеч свалится огромная тяжесть. Климов держался рядом с ним.

Императорские семьи появились на платформе вместе.

Наш государь и Сын Неба шли рядом, о чём-то негромко переговариваясь через переводчика. За ними — императрицы, наследники, свита. У вагона они остановились, и начался финальный обмен любезностями.

Я смотрел на императора Поднебесной и думал, что вижу его, скорее всего, не в последний раз. Высокий, прямой, в дорожном церемониальном одеянии, но то же спокойствие, та же уверенность в каждом движении.

И вдруг — на одну короткую секунду — его взгляд скользнул по зоне для гостей и остановился на нас с отцом.

Это длилось всего мгновение. Но он узнал нас, я был в этом уверен. И едва заметно, одним уголком рта, улыбнулся — той самой полуулыбкой.

— Видел? — тихо спросил отец.

— Видел, — отозвался я.

Императоры обменялись последними словами. Прозвучала команда. И тут грянуло всё разом.

Грохнул первый залп салюта — где-то со стороны Петропавловской крепости, и я почти физически ощутил, как дрогнул воздух. За первым — второй, третий.

Оркестр на перроне заиграл торжественный марш. Поезд дрогнул, лязгнул сцепкой и медленно, величаво тронулся. Тёмно-зелёные вагоны с золотыми драконами поплыли мимо платформы, набирая ход, и почётный караул взял на караул.

Горожане за оцеплением махали флажками и платками. Состав уходил всё быстрее, и вот уже скрылся последний вагон, и над опустевшим перроном остался только звон колоколов и тающий дым салюта.

Для Петербурга визит закончился. Город выдохнет, снимут оцепления, откроют улицы, и через день-другой всё вернётся к привычному ритму. Туристы снова выйдут на улицу, лоточники выкатят тележки с мороженым, катера заснуют по Неве…

А для нас всё только начиналось.

Через день Баранов вызвал нас с отцом к себе.

Нас приняли в просторном кабинете министра двора, усадили в удобные кресла, даже предложили кофе. И сам Баранов выглядел совсем иначе, нежели в последние недели. Теперь это снова был спокойный, благодушный, излучающий покровительственную уверенность хозяина положения.

Дело было сделано. И теперь министр двора чувствовал себя куратором большого, важного и, главное, успешного проекта.

— Господа, — начал он, когда Климов разлил кофе и отошёл к окну. — Поздравляю вас ещё раз. И себя заодно. — Он позволил себе короткую улыбку. — Признаюсь, я не до конца верил, что всё пройдёт гладко. Но прошло, слава богу. И теперь нам предстоит обсудить наше с вами будущее.

— Слушаем, ваше сиятельство, — отозвался отец.

— Приглашение его императорского величества — дело решённое, — продолжил Баранов. — От него не отказываются, и вы это, разумеется, понимаете. Но и торопиться не стоит. Сын Неба ждёт вас в удобный момент, после завершения вами текущих обязательств. Это значит, что у вас есть время.

— Сколько именно? — спросил я.

— А сколько вам нужно? — Баранов посмотрел на меня поверх чашки.

Я прикинул в уме.

Список незаконченных дел был внушительный. Военный заказ для министерства — это святое, его срывать нельзя ни при каких обстоятельствах, на нём держались наши отношения с армией. «Сингулярность» для Дяди Кости — работа долгая, кропотливая, отложенная из-за императорского аврала, но теперь к ней предстояло вернуться. Плюс мелкие текущие заказы Дома и основное производство.

И ещё одно дело, о котором я Баранову, разумеется, не сказал ни слова. Кольцо для Лены.

— Месяца два-три, — сказал я вслух. — Чтобы закрыть всё, что висит, и подготовиться к поездке как следует. Изучить традиции, собрать материалы, продумать логистику.

— Два-три месяца… — Баранов кивнул. — Разумно. Я доложу его императорскому величеству, что Дом Фаберже планирует прибыть в Поднебесную осенью. Думаю, это всех устроит.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Что до подготовки, — продолжил министр, — Министерство двора окажет вам всю необходимую поддержку. Визы, разрешения, дипломатическое сопровождение, связь с китайской стороной — всё это мы берём на себя. Вам останется только ремесло. — Он сделал паузу. — И, разумеется, я порекомендовал бы вам взять с собой господина Сюя.

— Мы уже думали об этом, — сказал я.

— Вот и славно. Я переговорю с университетом, его освободят от занятий на нужный срок. — Баранов отпил кофе. — Знаете, господа, государь о вас весьма высокого мнения. После этой истории — особенно. Он лично интересовался, как прошла передача дара, и остался доволен.

Отец чуть склонил голову, принимая похвалу.

— Для нас это высшая награда, ваше сиятельство.

— Заслужили, — благодушно отозвался министр. — Так что приводите свои дела в порядок без спешки. А когда будете готовы — приходите, и мы займёмся практической стороной.

Мы поднялись, раскланялись. Уже у дверей Климов придержал меня за локоть и тихо сказал:

— Александр Васильевич, если возникнут любые вопросы по подготовке — звоните напрямую мне. В любое время. После всего, через что мы прошли, считайте меня другом.

— Благодарю, Николай Севастьянович, — улыбнулся я.

В машине отец откинулся на сиденье и впервые за две недели выглядел по-настоящему расслабленным.

— Три месяца, — произнёс он. — Три месяца спокойной работы. После этого ада почти что отпуск.

— Не расслабляйся раньше времени, — усмехнулся я. — Дел ещё гора.

Но и сам я чувствовал то же облегчение. Спешка закончилась, всё встало на свои места. Можно было, наконец, вернуться к нормальной жизни — к мастерской, к камням, к делам, которые я понимал и любил.

Но я ещё не знал, что моя радость продлится ровно два дня.

Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло.

Воронин с облегчением вернулся к военному заказу. Егоров, отдохнув после чароитового марафона, неспешно перебирал камни для «Сингулярности». Холмский что-то паял в своём углу, по обыкновению, в наушниках.

Я тоже вернулся к делам. Большую часть времени проводил над «Сингулярностью» — наконец-то можно было заняться ею вдумчиво, а не урывками. Расчёты креплений, схема магической вязи, образцы платиновых усов с памятью формы. Работа сложная, требующая полной сосредоточенности, и я нырнул в неё с удовольствием.

А в свободные минуты, запершись в кабинете, занимался кольцом для Лены.

Голубой бриллиант всё ещё ждал в Антверпене, но я уже мог прорабатывать оправу — гало с грушевидным камнем, тонкая лента золота, ореол из мелких бесцветных алмазов, дополнительный усиливающий контур. Эскизы, расчёты, пробные модели. Делал я это тайком, под замком, потому что Лена обладала прямо-таки сверхъестественным чутьём на чужие секреты. Стоило ей увидеть на моём столе хоть один подозрительный набросок — и сюрприз был бы испорчен.

К счастью, сестра была слишком занята, чтобы вынюхивать. Она с головой ушла в логистику и планирование — составляла списки, вела переписку, прикидывала, как организовать работу Дома, если мы с отцом уедем.

На третий день, ближе к обеду, я как раз сидел в кабинете над схемой артефактного контура «Сингулярности», когда раздался звонок в дверь.