Когда-то под деревом на месте стола лежали четыре бревна, сложенных квадратом. Бревна были достаточно длинными, чтобы на них могли уместиться все, кто не мог долго стоять на ногах. Орехи тогда складывали в центре квадрата, прямо на землю, и каждый брал себе один, по оставшимся становилось ясно, сколько людей не хватает. Сходились не реже, чем шесть раз в год по разным поводам: рождения, свадьбы, похороны, кому и когда пасти стадо. Всегда собирались здесь и всегда под «председательством» Хазрета. В шутку соседи иногда называли его «вождем». В последнее время Хазрету было не до шуток.

Соседи продолжали подходить и после того, как он отправил домой внука. Молчаливые и угрюмые. Зачем их позвал Хазрет, всем было ясно. Последним подошел мертвый Магомед. Он не стал садиться, а остановился в сторонке, под орехом, как будто упершись плечом в ствол.

Пять орехов остались на столе: Аслан поехал в больницу к сестре, Ахмеда и Хусейна не отпустили с работы, Казбеку и Мурату не смогли дозвониться. Хазрет отодвинул в сторону коробку с шахматами и поднял правую руку, прося тишины. Раньше он вставал на ноги, когда хотел сказать, но на девятом десятке одновременно стоять, думать и говорить было трудно.

Первым пойманным убийцей был гончар Карим. Это его череп с гвоздем внутри был найден спустя двести лет участниками экспедиции Московского археологического сообщества. В мастерской Карима, в корыте с глиной, нашли соседских детей, пропавших накануне. Его привязали к столбу на краю аула и до смерти забили камнями. Узнать, зачем он убивает и какая ему от этого польза, не удалось. Карим ничего не сказал. Кусался до последнего зуба во рту и смеялся до последнего вздоха. После смерти ему в ухо вогнали железный гвоздь — по словам старейшин, только после этого можно было не сомневаться в том, что он больше не встанет.

Карим ничего не сказал, но многое показал. После его поимки в ауле научились находить убийц, для этого было достаточно просто собраться всем вместе. После встречи с Ядге люди сильно менялись и внешне, и внутренне. Особенно внутренне. Эти перемены всплывали сразу — после второго или третьего вопроса, а то и после нескольких минут молчания. Методика в основном работала. Но не всегда.

— Аллах велик, — этими словами Хазрет начинал каждый сход.

Те немногие, кто все еще продолжал шептаться, стихли.

— Аллах велик, и в этот раз он нам снова поможет.

Хазрет еще раз обвел взглядом собравшихся. Часы, очки в латунной оправе, кольцо, цепочка. Взгляд на мгновение задерживался на металле и двигался дальше. Чашка под орехи была железной тоже не случайно.

— Нальбий не уехал в Сирию, а Зухра не сбежала от Расула. Мы все это знаем. Кто-то снова сходил к старому могильнику на Западном склоне и привел оттуда того, чье место в аду.

Где ты? Кем ты прикинулся на этот раз?

Усталые лица. Глаза. Одни испуганные, другие злые. Ему нужны желтоватые и смеющиеся, но их нет. Издевательская улыбка на губах у Гаджи — это совсем не то, что он ищет. Тварь улыбается совсем по-другому.

— И мы отправим его туда. Как это всегда делали наши предки. И как мы сами это делали уже не раз.

Хазрет посмотрел на Расула и Арслана. Один потерял жену, другой сына. Они должны думать про утрату и месть, но в их глазах пустота. А Гаджи улыбается. Достал сигареты, закурил и пускает в небо облака дыма. Хохотуну тоже всегда смешно. Особенно, когда он обсуждает детали охоты и собственной смерти. Но он не в Гаджи.

Где ты?

Однажды, вот так, прямо на сходе, Хазрет нашел Хохотуна. Увидел его в парне, который недавно вернулся из армии и хотел жениться на сестре Мурадина, Изиде. Все совпадало: короткая память, глаза навозного цвета и эта глупая, дерзкая смешливость. Вдруг понять, что это он, было страшно, но не находить Хохотуна было еще хуже.

— До сих пор нам, можно сказать, везло. Но в Дом Смеха мог сходить не только мужчина. Это могла быть женщина или ребенок. Нам всем нужно быть внимательными к своим близким. И здесь нет предательства. Наоборот.

Хазрет подумал про внука, который вдруг расплакался, когда собирал орехи. После схода с ним он тоже поговорит.

— Хохотун нападает ночью, и мы будем дежурить. Нам нужно договориться, кто и когда. С вечера и до утра.

— А на работу? — перебил Гаджи, и никто его не одернул.

— Иначе ничего не получится.

— Хазрет, а ты помнишь, что Ибрагим не купился на эти фокусы? — Гаджи кивнул на чашку с оставшимися орехами. — И мы бы так его и не защемили, если бы не дочка Бакиевых. Мы собираемся грохнуть Хохотуна в четвертый раз. Тебе не кажется это немного странным? Может быть, мы делаем что-то не так?

Гаджи гадко рассмеялся, поперхнулся дымом, закашлял и снова рассмеялся. Громко. Нарочно громко, чтобы задеть Хазрета. Выразить ему свое неуважение. Хазрет почувствовал, как мелко дрожит нижняя губа, и прикусил ее. Снова молчание. Хазрет вдруг подумал, что Хохотун мог разделиться, и что вместе с Гаджи сейчас расхохочутся и будут смеяться все остальные. Издевательски неудержимо и бесконечно долго. И мертвый Магомед, который по-прежнему стоит под деревом, тоже будет смеяться вместе с ними.

Прежняя жизнь Казбека была прозрачна и понятна: у него была семья, которую он должен был кормить и одевать, в поле зрела кукуруза, а на кошаре жили овцы. Он должен был делать то, что нужно, и не делать того, чего нельзя. Но за последние две недели все вдруг стало сложным и мутным. Болезнь жены теперь уже совершенно точно добралась до мозгов, и Зурида стала говорить и делать странные вещи. Сам он то ли от жары, то ли от аллергии стал медлительным и сонливым. Казбек стал чувствовать себя как рыба, попавшая в чернильное облако гигантской каракатицы. Мелкая глупая рыбешка, ослепленная и парализованная.

Громкий лай Айзы и лязганье цепи вернули Казбека в сознание. Он не спал в полном смысле этого слова. Лежал под трактором и крутил гайку на рулевой тяге на полном автомате.

Вот черт.

Казбек выронил гаечный ключ, и тот мягко упал в пыль.

И как давно? Несколько секунд или минут?

Усталость. Плюс жара. Плюс испарения солярки. Плюс что-то еще, чего не было раньше. Та самая соломинка, которая переломила хребет верблюду.

Айза замолчала, и Казбек услышал приближающееся посвистывание. Потом увидел тощие лодыжки, туго обтянутые тонкой кожей. Как будто какая-то сумасшедшая старуха напялила туфли жены и, криво насвистывая песенку про варенье из популярного мультфильма, подошла к трактору. Ноги покружились, стукнули каблуками о землю и замерли. Он видел только лодыжки и туфли — все остальное скрывалось за трактором.

— Я ухожу. Мне нужно отлучиться на часик.

Зурида заговорила голосом Маши, которая пела про варенье, отвратительно и неприятно кривляясь.

— Опять к маме?

— Ну да. А к кому же еще?

К кому же еще… Она не сказала «куда же еще», как обычно говорят в таком случае.

— Пешком?

— А если на машине, тогда что?

Зурида стала очень остра на язык, но каждый раз, когда он пытался объяснить ей, что она не права, выходило только хуже.

— Я просто хочу это знать.

— Иногда мне кажется, что ты вообще все хочешь знать. Такой почемучка. Постоянный зритель киножурнала «Хочу все знать». Помнишь, был такой? Не помнишь. Я тоже не должна бы помнить, но помню. Так вот, для тех, кто хочет все знать: влажные салфетки я всегда кладу в один карман с косметикой. Не забудь об этом, когда в следующий раз будешь копаться в моей сумке.

— Мне нужна была сотня на хлеб.

— Не ври.

— Не буду, если ты не будешь врать мне.

— Я подумаю над твоим предложением. Позже. А пока — пока.

Туфли развернулись носками в сторону калитки и зашагали прочь. Казбек вытер рукавом пот на лбу. Там, где только что стояла жена, от раскаленной земли, коверкая пространство, поднимался горячий воздух. Жара и нестерпимый удушливый запах солярки путали мысли. А ты уверен, что это была она? Уверен, что здесь вообще кто-то был?