Вчера утром Казбек мыл машину и обнаружил, что с заднего сиденья исчезло детское кресло (чуть позже он обнаружил его в багажнике), а между сиденьем и обшивкой там же, сзади, застряли несколько семечек. Жареных семян подсолнечника. Очень вредных, со слов Зуриды, и провоцирующих аппендицит.

В ее сумке он перевернул все, когда искал телефон. Нашел. Без кодов и блокировок. Немного котиков. Немного рецептов. Немного музыки. Невинно, как душа младенца, за исключением одной короткой видеозаписи, на которой Зурида нюхала телефон и что-то бормотала под нос.

Солнце еще не зашло, когда Зурида спустилась в дольмен. Сюда она ходила все чаще и чаще. Так было проще проходить курс лечения и избавляться от неправильных мыслей. Неделю назад она привязала к буксировочному тросу несколько палок, и вышло что-то вроде веревочной лестницы. Теперь при спуске она легко управлялась одной рукой, а в другой руке держала пакет с лягушками, которых насобирала по пути. Самые удобные стекла уже нашли себе применение, и теперь на земле валялись только маленькие осколки, впрочем, для такой работы, большие и не нужны. Это будет лучшее ожерелье для разговора с Небесными Рыбами, и его нужно сделать сегодня. На завтра она собиралась заняться плачущими браслетами — зубов для этого накопилось вполне достаточно.

Она села у стены, вытащила из пакета за заднюю лапу лягушку и с силой шлепнула ее о камень. Лягушка дернулась и обмякла. Зурида перевернула ее белым брюхом вверх. Приложила край стекла чуть ниже дрожащей ряшки, надавила и отрезала голову. Закрытые в беспамятстве глаза вдруг открылись, когда голова уже отделилась от тела, и удивленно посмотрели. Зурида поднесла обезглавленное тельце ко рту, и тут же, опомнившись, отбросила в сторону. Будет как с ведром за сараем. Она достала следующую лягушку и стала думать про Казбека, чтобы не думать о крови. Не особенно хочется спускать с него шкуру, но придется. Сам виноват, сует свой нос, куда не следует. Хотя, честно признаться, если бы и не совал, все равно бы пришлось.

«Я постараюсь сделать это как можно позже и как можно мягче», — пообещала она себе, и еще одна лягушачья голова упала рядом с другими.

То же самое она обещала только мальчику, который любил танцевать допоздна. Четверо других и особенно девочка, которая очень хотела снова встретиться с мамой, сбрасывали шкуру долго и мучительно. Комфорт требовал дополнительных усилий. Комфорт повышал риски. Но для Казбека она готова и рискнуть. И если уж ему суждено умереть — пусть его смерть не будет напрасной. Так она объясняла себе намерение выпустить из мужа кровь.

Телевизор орал на всю комнату, но Хазрет прекрасно слышал жену. За полвека совместной жизни, он мог слышать не только то, что на языке, но и то, что на уме.

— Позвони Залимхану, пусть забирает Джамбулата завтра же, — сказала Зулейха.

Он с утра ждал этого разговора, но так окончательно и не решил для себя, что скажет и как поступит. Особенно сомневался в том, как поступить.

— Опять командовать начинаешь? Не буду я ему звонить. И ты не звони. Еще три недели до школы. Зачем звонить?

— Ты сам знаешь, зачем.

Конечно, он знал. Тварь любила детей, и старуха боялась за ребенка. Но также хорошо он знал, что джигиту нельзя бежать, один раз убежишь — всю жизнь бегать будешь.

— Я клянусь тебе, ничего с ним не будет. Мы поймаем этого шайтана. Пусть, как хочет прячется, все равно поймаем.

— Свои присказки оставь для лавки под орехом. Я молчала, когда ты не пустил меня в город на свадьбу к племяннице. Я молчала, когда ты запретил Залимхану работать в банке. Но сейчас я молчать не буду.

— Деньги давать под процент — это грех, Зулейха, — напомнил он жене.

— С тех пор, как Магомед написал Коран, мир изменился.

Она талдычила об этом каждый раз. Сказано, учительница. Только учит не тому и не того.

— Да. Изменился. Но правильное и неправильное не поменялись местами.

— Послушай меня, Хазрет. Эти твои умствования хороши до тех пор, пока не случилось беды. Если вдруг с твоим внуком что-то случится, оно случится не по воле Аллаха, а из-за твоего упрямства. И в конце концов, у Джамбулата есть отец и мать. Расскажи им, и пусть они сами решают, что делать дальше.

Хазрет больше не мог с ней препираться и вышел в коридор. Достал из-под стола ружье и еще раз внимательно осмотрел его. После рождения внука оно хранилось в разобранном виде: ствол с полкой за шкафом в спальне, а приклад в курятнике. Там же, завернутые в пакет и погребенные под слоем помета, лежали и последние два патрона. Сегодня он все почистил и занес в дом. Ружье осталось с тех времен, когда он водил отары в горы, он брал его с собой не столько для защиты, сколько для крепкого сна. Вечером, перед ужином, Хазрет испытал его.

— Совсем чокнулся?! — крикнула Зулейха, когда по базу от грохота разбежались куры.

«Может быть и так», — подумал Хазрет и вспомнил про призраков. Из двух патронов у него остался один.

В ночь с пятницы на субботу исчез еще один ребенок, уже третий по счету за это лето, и Гуна раскудахталась так, что вечером позвонил тесть и предложил пожить у них, пока все не уляжется. Мурадин отказался и вместо того, чтобы отправиться в «Барсук», сел смотреть записи с камер наблюдения в комнате отдыха в подвале. Здесь стоял бильярдный стол, четыре кресла, диван и не убиваемый ни дезодорантами, ни сигаретным дымом запах плесени. На стене, над креслом, в котором сидел Мурадин, висела голова кабана, стеклянные глаза которой в полном соответствии с юмористическим замыслом хозяина дома тоже смотрели на экран.

Мурадин перемотал на двадцать сорок шесть — время, когда в кадре появились главные и единственные (как тогда показалось Мурадину) персонажи комедии «Охота на Хохотуна». Это было четвертое или пятое дежурство, и, судя по неизменному составу «патруля», с резервистами у старикана дело обстояло не лучше, чем у Мурадина с работниками: в четверг уволился Бакеев (хороший был тракторист, но не настолько, чтобы уговаривать его остаться), а в пятницу Алиев поломал ручку, когда обиженный расчетом, хлопнул дверью и отправился за Бакеевым.

Клоуны. Кругом одни клоуны. Вырядились старый дурак и его шестерка тоже соответствующим образом. На Расуле был спортивный костюм с галошами, а за спиной у Хазрета висело допотопное ружье, из которого, сто процентов, стрелял еще Шамиль.

И на что вы рассчитываете, придурки? Даже Гаджи понимает, что если вы в четвертый раз за двенадцать лет собрались завалить Хохотуна, то что-то вы делаете не так. Почему никто ни разу не задал вопрос? «А что он, этот Хохотун, хочет? Что ему надо?» Нет. Поймать и завалить. Потом снова поймать и завалить. Прикольно же! Клоуны нарезали круги вокруг аула, переходя из зоны видимости одной камеры в зону видимости другой, практически все время оставаясь в кадре. Для полноты картины им стоило бы пересесть на велосипеды. Медведи на велосипеде.

Смешного стало ощутимо меньше где-то полчаса спустя, когда в тени вишни на экране Мурадин стал различать очертания человека. Сначала ему казалось, что это игра света и тени. Фигура то появлялась, то снова исчезала из виду. Возможно, все дело было в луне и в тучах, которые ее закрывали. Это мог быть и мешок с травой, забытый с вечера, или развешенные на ветках детьми какие-нибудь тряпки. Так он гадал почти до полуночи, пока свет автомобильных фар наконец не вырвал из тьмы притаившуюся фигуру женщины, завернутой в хиджаб. Среднего роста и неопределенного возраста. А может быть, это и не женщина, а кто-то другой в женской одежде. Как ни всматривался Мурадин, этого невозможно было понять.

Машина оказалась его собственной. Вчера не шла карта, и из Советской он вернулся еще до полуночи. Мурадин видел, как он сам вылез из машины и, оставив распахнутой дверь, пошел открывать ворота. Тому, кто притаился под деревом, ничего не стоило в этот момент залезть в машину на заднее сиденье и вместе с ним заехать во двор. Но к счастью для Мурадина и к несчастью для соседской девочки, у того, кто сидел под деревом, были другие планы. Машина въехала во двор, и свет потух, когда Мурадин заглушил двигатель.