— Вряд ли в ближайшее время он будет сдавать молоко, — сказал Андрей, проходя мимо.

— Уехал что ли?

— Да. Что-то вроде того.

— Понятно. — Мужичок обвел взглядом улицу и достал из кармана пачку сигарет. — Скоро тут никого не будет.

Чтобы не пускаться в объяснения, Андрей не стал говорить, что «скоро» наступило еще в прошлом месяце.

Вечерами прежде чем войти в дом, он подолгу стоял на пороге и думал, что же дальше. Как быть? Что делать? Но ответа никогда не находилось, даже в самых общих чертах.

Иногда он затапливал котел, но никогда не грел ужин, предпочитая закусывать холодным. Тяжелые мысли до ночи водили в голове хороводы. Андрей смотрел то в телевизор, то на дверь в комнату Синей Бороды, которая теперь снова была замкнута. Несмотря на матрац, прибитый к двери, сквозняк открывал ее, как человек-невидимка, и чтобы окончательно не рехнуться, Андрей заложил дыру и вставил новый замок.

Пьянство, время и холод съедали надежду. В один из вечеров он сжег тетрадную страничку с «Планом возвращения к жизни» и выбросил синий глаз в ведро. Искать Сашу он стал иначе, чем делал это вначале. Походы в аул стали похожи на визит к дамбе, когда он прихватил с собой инструменты, разве что по пути он не напевал стишок про «раз, два, три, четыре, пять…» Искать так, чтобы не находить. И каждый раз открывая вещевой шкаф, Андрей косо посматривал на пиджак от Гуччи, который отлично подходил для похоронной панихиды.

Андрей шел по полю, возвращаясь из аула на ферму. За минувшие дни удавка горя немного ослабла, и вместо того чтобы смотреть под ноги, он смотрел по сторонам. Смотрел и видел трубу дома, из которой не шел дым, завалившийся на правое переднее колесо трактор во дворе и грязный, давно не мытый «Авенсис». Зелень в поле погрызли мыши, и пшеницу, наверное, уже не спасет никакая селитра. Андрей смотрел на черные пятаки земли и на черные дыры в пятаках без особого сожаления. В этот момент он был очень похож на отравленного седативным эффектом «Цетрина» Казбека, осматривающего запущенный двор. Но самому себе Андрей напоминал совсем другого человека.

Каждый день он ходил в аул с мыслями, которые хорошо известны каждому, кто терял близких. С мыслями, с которыми чаще всего ходят на кладбище (и для которых совсем не обязательно надевать строгий костюм от Гуччи). Но вместо кладбища можно ходить и в любое другое место, так или иначе связанное с покойным. Например, в небольшой продуктовый магазин.

Сказать точно, что именно его подталкивало к этой встрече, он не мог. Может быть, потребность в сочувствии или просто желание излить душу. А может, страх перед тем, что его единственным и последним собеседником станет Дамба (за более подробным разъяснением обращайтесь к Черезову). Как бы то ни было, желание встретиться с пьяницей из Прогресса распирало голову изнутри с каждым днем все сильней, как попавшая в воду фасоль.

Подходящий момент пришелся на четверг, когда загорелась лампочка датчика топлива и за продуктами вместо Советской он направился в Прогресс. Бензина на АЗС, как обычно, недолили.

Андрей не сразу узнал его. Летний пиджак сменился на старомодное серое пальто с длинными полами, а короткая бородка — на клоками постриженные усы. Пьяница подошел к машине быстрым шагом и открыл пассажирскую дверь раньше, чем Андрей успел вылезти из машины.

— Вы извините ради бога за прошлый раз, — сказал он так громко, что бездомная собака на газоне поднялась на лапы и отошла в сторону. — Настя мне все рассказала. Мне жаль. А теперь что? Ведь это правда? Да, я по вам вижу, что правда. Хохотун нашел вас, да?

Андрей молча выбрался из машины. От фасоли в голове трещал затылок.

— Да. Я тоже очень рад вас видеть. Вы пока постойте тут. Подождите меня буквально пару минут. Я скоро вернусь.

Андрей нащупал деньги в кармане и направился к двери, которую в прошлый раз ему долго не открывали и не открыли.

— Только не берите «Тамань»! — крикнул ему в спину забулдыга, еще более оживленным тоном, чем тот, которым встретил. — По печени бьет.

Нет большей радости для несчастных, чем пополнение в их рядах. И хотя он по-прежнему обращался на «вы», по сравнению с прошлым разом дистанция ощутимо сократилась. Горе сближает.

Кассу переставили в другой угол, а прилавки с колбасами и выпечкой поменяли местами. Продавщица осталась прежней, но едкое и насмешливое выражение лица исчезло.

— Две «С серебром», два литра «Пепси-колы», венских, хлеба и четыре одноразовых стакана.

Пока она собирала пакет, будущий собутыльник заглядывал снаружи в окно и щурился, стараясь разглядеть покупки.

— Зря вы не послушались меня. Я же вас предупреждала. И все равно, даже сейчас вам лучше уехать.

«Лучше бы ты напомнила мне про информацию на носу, которая никогда не бывает устаревшей», — подумал Андрей. От внезапно обрушившейся на него популярности, ноги которой вероятно росли из полицейского участка, стало еще тяжелее. Ничего не ответив, он рассчитался и вышел.

Забулдыгу звали Кириллом Александровичем.

— Можно Санычем, — немного поразмыслив добавил он. — Можно просто Кириллом.

Срывался дождь, и он позвал Андрея к себе.

Загаженный кошками подъезд, гнутые почтовые ящики, матюги на стенах, круглый коврик, сплетенный из цветных тряпочек. Дверь открыл худощавый мальчишка в растянутых спортивных штанах.

— Сынок. — Саныч отступил назад, пропуская перед собой. — Это Андрей… Андрей… Извините, забыл, как вас по отчеству.

— Викторович.

— Да. Андрей Викторович. Андрей Викторович, а это мой сын Женя.

Женя кивнул и удалился в глубь коридора.

— Не разувайтесь. Мы не разуваемся. Вот сюда. — Саныч указал на раскрытую дверь кухни.

Кухня была намного меньше, чем в его саратовской квартире. Мебель была другой и стояла по-другому, особенно странно выглядело проваленное кресло у окна с пепельницей на подлокотнике. И тем не менее, Андрею показалось, что он вернулся домой. Незначительные детали тонули в до боли знакомом духе одиночества и пьянства.

Саныч говорил много и охотно. Про работу в администрации, про школьную успеваемость сына и про жену. Жена от Саныча тоже ушла, но не к члену-корреспонденту, а на тот свет, и, судя по болезненной тучности, жалобам на печень и желтому цвету кожи, в скором времени он должен был отправиться следом за ней. Почти час он не приближался к теме, которая долгие годы вертелась у него в голове и которая теперь приобрела мрачную актуальность и для Андрея. Андрей помнил, как Саныч чуть не расплакался в прошлый раз, и не торопил его.

— Вы, наверное, хотели бы поговорить про моего старшего? — наконец спросил Саныч, после того, как Андрей убрал под стол пустую бутылку. — А если даже и нет. Я сам хочу. Леша. Его звали Леша. В честь деда по матери. И я отправил его в магазин за хлебом. В этот самый ларек. Семь лет назад, летом. После работы. А сам пошел в душ. Весь тот день был каким-то паскудным, с самого утра, и я устал как собака. До этого Леша сам ходил за хлебом миллион раз. И по времени было не поздно. Что-то около шести. Июль. Еще совсем светло.

Саныч потер подбородок и закурил. Дым стал медленно расползаться по комнате, и с каждой затяжкой хозяин квартиры как будто все глубже и глубже проваливался в кресло. До тех пор, пока окурок не оказался в пепельнице, в кухне царило молчание.

— Настя сказала, что ваш сын тоже… — Он перевел взгляд с Андрея на тарелку с бутербродами.

Андрей молча кивнул. Саныч кивнул в ответ.

— Я вам кое-что покажу.

Он поднялся, подставил табурет к антресоли над дверью и достал оттуда пыльный, покрытый паутиной школьный ранец, похожий на сундук с сокровищами, каким его показывают в фильмах. В ранце лежали учебники, тетради и толстая папка, завязанная на тесемки. То ли от физической нагрузки, то ли от волнения, лицо у Саныча покраснело, а на лбу выступила испарина.

— Лешу я больше никогда не видел и вряд ли увижу. Головой понимаю, а ноги все равно к ларьку идут. Вот, смотрите.