В папке лежала небольшая пачка криво сделанных ксерокопий. Среди них были и копии страниц, отпечатанных на машинке, и документы вполне современного вида.

— Здесь все, — Саныч придвинул бумаги к Андрею, — начиная с тысяча девятьсот тридцать четвертого года.

Андрей переложил несколько листов и пробежал глазами по заголовкам. «Исчезла девушка», «Еще одно жестокое убийство», «Родственники ждут правосудия».

— Нет-нет. Вы меня неправильно поняли. Я не хочу сказать, что это все обязательно относится к вам. Дай бог, чтобы у вас все обошлось. Обиделся мальчишка, может, или еще что. Времени-то немного прошло. Но вы живете там, на ферме, рядом с этим проклятым мостом. И вы должны знать, что там происходит. И происходит уже очень давно. Здесь, в основном, вырезки из «Советского Кавказа» и «Красной Теберды». Хотя лучше всего об этом написал парень из «Криминальной России». Прямо-таки алмаз на помойке.

Кроме газет здесь еще и служебные материалы из МВД есть. У меня одноклассник там работал. Головко Геннадий Алексеевич. Очень уважаемый человек, ему Черномырдин лично орден вручал. Сейчас на пенсии, в «Сочи-Банке» в отделе безопасности. Он меня к этому частному расследованию, так сказать, и подтолкнул.

Но про самое интересное здесь, в этой папке, ни слова. Про самое интересное редко пишут. Чаще говорят. И я вам расскажу. Вы слышали про Хохотуна с Крикливой горы?

— Вы слышали про Хохотуна с Крикливой Горы?

Андрей вдруг отчетливо понял, о чем речь. Он ничего не слышал о Хохотуне, но совершенно точно слышал его самого, кем бы или чем бы этот Хохотун ни был. «Хохотун с Крикливой Горы» — слишком подходящее название для того, о чем он подумал. У Дамбы может быть и мужское имя.

— Нет. Не слышал.

— Ну, это даже немного странно. Наверное, редко общаетесь с местными. История очень популярная. Так сказать, визитная карточка Черкесских Бермуд. В общем, есть мнение, что никакого маньяка или маньяков (а люди здесь пропадают слишком давно и долго для того, чтобы говорить об одном человеке) не существует. Их нет и никогда не было. Есть злой дух, который живет в заповеднике через реку от аула. Иногда дух исполняет желания. Исключительно нездоровые. Я ни разу не слышал, чтобы он кого-то озолотил или помог в продвижении по службе, зато болезни и смерти — этого сколько хочешь. А иногда он вселяется в тех, кто к нему приходит. Материализуется, так сказать. И тогда начинают исчезать люди. Черкесы называют его Урх Ядге. В переводе с тюркского «Урх Ядге» — это Горный Хохотун. Души убитых становятся для него то ли пищей, то ли рабами в Загробном мире. В ауле к этой истории относятся очень серьезно. Никто не ходит через мост, и корову на пастбище рядом с лесом вы тоже никогда не увидите.

— А сами вы как? — перебил Андрей, — Верите в этого Хохотуна?

Ему вдруг очень захотелось услышать развенчание мифа, в который так органично вписывались призраки и голоса, а потом уже слушать обо всей этой чертовщине с позиции понимающего человека.

— Ну, как сказать? В злого антропоморфного духа из черкесского эпоса — нет. Но это место, я имею в виду мост через реку и могильники на той стороне, это место каким-то образом меняет людей. Как-то воздействует на мозги. Что-то вроде радиации или какой-то химии, но с более тонким и направленным воздействием. В это я верю. И дело тут не в сплетнях и статейках. — Он хлопнул ладонью по папке на столе и тут же повернулся в сторону двери (не разбудил ли сына?). — Я видел это собственными глазами.

— Видели что?

Саныч скривил губы и пожал плечами.

— Что-то. Не знаю, как это правильно назвать. Я видел человека, которому эта штука вправила мозги.

— В прошлой жизни я был главным специалистом районного Земельного Комитета. Хорошая работа. Мне нравилась. Всегда неплохо платили, плюс по специальности — я землеустроительный факультет в Кубанском Агроуниверситете заканчивал. Ну и магарычи, что греха таить, тоже перепадали. По работе я много общался с Пачевым Касымом, кадастровым инженером. Касым жил в ауле, а работал в Советской, арендовал кабинет в Доме культуры, недалеко от администрации.

В ноябре девяносто восьмого года мы межевали «Знамя труда». Совхоз обанкротился в девяносто седьмом, и нужно было разобраться с паями. На Касыме была вся геодезия, а я, так сказать, курировал вопрос от лица администрации. Как-то в пятницу (я точно помню, что это была пятница) я пошел к нему со списком пайщиков, чтобы еще раз все сверить. Поднялся на четвертый этаж, подергал за ручку. Закрыто. И черт меня дернул постучать.

Дверь вдруг странно так приоткрылась. Так знаете, на половинку, вроде как «если надо, то заходи». Из-за этой подозрительной странности я и не зашел, а раскрыл ее пошире и заглянул внутрь.

Жалюзи были закрыты и свет не горел, но все равно, я видел Касыма так четко, будто он стоял в свете прожекторов. На нем была теплая рубашка навыпуск и мятые, спущенные чуть ли не до колен, штаны. На руках строительные рукавицы. Не перчатки, как сейчас продают, а такие грубые рукавицы для каменщиков. Сверху из-под штанов торчали трусы. Все пуговицы на рубашке были то ли срезаны, то ли оторваны, и на штанах, судя по посадке, тоже. Волосы на голове выстрижены клоками. Но больше всего изменились его глаза. Они стали желтыми. Такой очень неприятный мертвый оттенок, как будто в молоко плеснули желчью. И выражение у них было каким-то одновременно безразличным и жестоким. Как знаете, у змеи или у богомола. Вроде как совсем разные глаза, у богомола-то и зрачков нет, а выражение одно.

— Прошу, — говорит.

Раскрыл дверь пошире, как будто и в самом деле думал, что я зайду. Но сам все понимает. Вроде как издевается, и в то же время как-то безразлично.

— Заходите, — и улыбается.

Это я уже потом понял, что он с передних зубов коронки поснимал, а тогда мне показалось, что передо мной вампир. Самый натуральный вампир, как по телевизору.

Я сделал вид, что ничего не замечаю. Обычная реакция, знаете, как если шпана зовет с другой стороны улицы или собака рвется с цепи и кидается на забор. Иногда работает. Но мне тогда показалось, что убегать нельзя. И даже спиной к нему поворачиваться.

В кабинет заходить я тоже не стал. Если бы я туда вошел, то обратно бы уже не вышел, сто процентов. Но стоило войти. Помните, как сказал Дон Корлеоне? Кто не платит кровью, заплатит слезами. Иногда мне кажется, что Лешка пропал не случайно, но я по-прежнему понятия не имею, за что именно я вдруг оказался должен.

Я сделал вид, что забыл часть списков, которые были у меня в руках. Стоял в коридоре и перебирал бумажки. Минуту, а может пять. Не знаю. В таких ситуациях время течет по-своему. Меня спас адвокат из соседнего кабинета, который вдруг вышел в коридор. Возможно, Касым решил, что сцепиться с двумя сразу — это слишком.

Я никому ничего не сказал. А собственно, что я мог сказать? Что кадастровый инженер превратился в упыря? Уже на выходе из Дома Культуры я стал придумывать объяснения тому, что увидел. Наркотики, сумасшествие, розыгрыш и даже сексуальные ролевые игры. Я же не видел, может быть, в кабинете был кто-то еще. В конце концов я решил, что лучше перезвоню ему в понедельник.

Я был последним, кто видел Касыма. Он исчез вместе с семьей, и дело вел Генка. Тогда он еще не был большим начальником. Года через два или три где-то под Черкесском обнаружили три полиэтиленовых мешка. В них лежало то, что осталось от Касыма и его семьи. И у каждого из них в голове был вбит гвоздь. Генка говорил, что черкесы сами решают свои проблемы, и как бы это ни выглядело со стороны, они все сделали правильно.

Для Андрея этот пьяный разговор на «вы» про духов и упырей давно превратился в сюрреалистическую аудиопостановку. Время от времени ему казалось, что Саныч говорит что-то другое, а ему слышится то, что он хочет слышать. То, что говорит ему Она. И с кем бы он теперь ни говорил, он всегда будет говорить только с Ней.