– Я вас не задержу.

– Хорошо, проходите.

Мужчина вошел слегка настороженно, осмотрелся с любопытством, снял фуражку и перчатки, стряхнул снег с плеч и волос мощной рукой и посмотрел на меня гораздо внимательнее шефа столичной стражи.

– Нам стало известно, что кто-то заехал в дом бывшего королевского мага Филиппа Арнольдовича Багрина, сбежавшего давеча из суда…

– До суда, – подчеркнула я, – и суд не состоялся. Официальный приговор моему папеньке не был объявлен. Я, кстати, его дочь, Анна Филипповна Багрина.

– Рад знакомству. Однако ваш отец находится в розыске по делу о государственной измене. Где он, сударыня? – Инспектор посмотрел на меня так, словно я украла здесь всё, включая дрова.

– Вы знаете? – С надеждой спросила я.

– Нет. А вы?

– Увы… – Грустное лицо мне всегда хорошо удавалось.

Его бровь вопросительно изогнулась, словно на этот раз печаль у меня получилась не очень.

Похоже, этот инспектор та еще заноза. Да пошли Господь ему блох, чтобы думать обо мне было некогда! Хотя жалко: такому симпатичному – и блох…

– Я уехала из столицы в этот одинокий дом, потому что больше не могу выдерживать сплетни и толки. А учитывая побег, непонятный статус моего отца и то, что он меня бросил, можно сказать, что теперь я сирота. Это весьма горестно, сударь, для меня лично. Но перед законом я чиста и приехала сюда за покоем! – Последнее слово я подчеркнула, как писарь важное.

– Но вы маг, – не спросил, а констатировал он.

– Родителей и дар Божий не выбирают, – сказала я, скромно потупив глаза.

– Я обязан проверить дом.

– Он пуст. Со мной только этот саквояж с дамскими вещами.

– Ясно.

Темноволосый красавец сунул свой императорский профиль во все комнаты, даже в те, в которых я еще не побывала, постоял перед старым прямоугольным зеркалом в латунной раме во весь рост. Покрутил в пальцах синий шарик – распознаватель запретной магии – и ничего не нашел. Точнее, никого. Оценив беглым взглядом саквояж, инспектор заглянул внутрь и захлопнул обратно, видимо, решив, что между корсетом, чулками и панталонами беглому колдуну не спрятаться.

– Простите.

А я удивилась, что его можно было смутить дамским бельем.

– Дом не обжит, – вдруг сказал инспектор. – Если желаете, могу сопроводить вас в гостиницу.

– Нет! – как-то слишком резко выдала я. – Единственное, что я хочу, чтобы меня оставили в покое!

– Как угодно. Но если…

– Мне больше ничего не нужно! Только выспаться в доме моих родителей! Будьте любезны…

Инспектор вежливо попрощался и снова посмотрел так, что меня пронзило мурашками с ног до головы, и я поняла: он обязательно вернется. Возможно, Настасья, извозчик и даже привокзальные дворняги состоят у него на службе. Врал папа мне про этот город, ох врал…

Впрочем, папа врал не только мне, но и самому императору. И венценосному это не понравилось. Между плахой и ссылкой папины перспективы на будущее пока остановились где-то на уровне виселицы. Пора привыкать к публичному статусу сироты. Может, даже следовало пошить черное траурное платье? Или пока довольно коричневого – под цвет уныния и запаха чужих домыслов…

***

Взяв волю в кулак, я прождала целый час. Никто не стучал. Не приходил. За шторами стемнело, буран разыгрался пуще прежнего. Я подошла к саквояжу. Со вздохом щелкнула замком, поднесла амулет, закрыла и открыла еще раз. А потом склонилась к саквояжу и сказала:

– Папа, вылезай.

Саквояж пошевелился, раскачался, заходил ходуном. На раскрытых половинках появились две смуглые мужские руки, унизанные перстнями. Из саквояжа вылезла взъерошенная голова. Кудрявые, чуть прореженные сединой темные волосы, толстый нос, крючковатый слегка, подстриженные, до неприличия распушившиеся борода и усы, ершистые брови, глаза – карие ежики с чертенятами.

Папа весело осмотрелся, подтянулся на руках и, на мгновение застряв в талии, выпрыгнул из саквояжа на пол ловко, как гимнаст на пенсии. Невысокого роста, с пузиком навыкат, пытающимся пробить путь к свету сквозь черную шелковую жилетку, в теплых брюках, в распахнутом восточном халате, подбитом мехом и в щегольски присборенных сапогах папа выглядел оригинально. Что и говорить, с его внешностью в темноте и с наскоку можно было детей пугать, но обаянием он за пояс заткнет любого из красавцев.

Папа положил саквояж на бок и, щелкнув пальцами, сказал:

– Прошу на выход! Парад алле!

На зеленую скатерть стола выкатился на деревянной коляске из саквояжного зева, как из пещеры, уменьшенный до размера игрушечного гнома дедушка. Папа чихнул, демонстративно взмахнув рукой. Дедушка на коляске подпрыгнул и в синем пузыре магии опустился на пол, принимая нормальные размеры.

– Нельзя ли помягче? Это форменное безобразие – чихать вместо приличного заклятия, – проворчал дедушка и радостно огляделся. – Анечка, наконец-то! Ужинать будем?

– Разумеется, – вздохнула я. – Я уже умираю с голоду. Надеюсь, вы не все съели по дороге?

– Дорога была длинной, моя дорогая, – заявил папа, похлопывая себя по животу. – А нервы щекотали, сама знаешь… – И прошелся по комнате, словно вспоминая, как это делается, с энтузиазмом похрустывая коленями.

Дедушка по маме, прозрачный, седенький, сморщившийся вдвое по сравнению с годами зрелости и слегка впавший в детство, потянул носом и, мигом уловив запах съестного в глиняном горшке, покатил свою коляску к другому концу стола. Папа сделал пару наклонов в стороны, повертел туловищем в талии и сказал:

– Ну что вы, Савантий Платоныч, зачем вам простонародная еда, уж не в социалисты ли вы записались?

И, переплетая пальцы одной руки в заклинании, другой достал из кармана крошечный амулет, похожий на золотое зеркальце. У меня тоже такой был, семейный талисман на счастье. Папа потер амулет и громко позвал в сторону большого, выше человеческого роста зеркала в старинной резной раме, которое стояло, прислоненное к стене: «Пш-пш-пш!»

Это что-то новенькое!

Зеркальная гладь покрылась морозными узорами. Они стали выпуклыми, образуя кошачью морду из серебристых линий. Та пошевелилась и раскрыла синие мистические глаза.

– Долго же тебя пришлось ждать, Филипп, – заявил кот. – Уже обрюзг и постарел.

Мой папа поклонился ему весьма почтительно.

– Дела, дела, приключения! Годы пролетели незаметно. Скучал. Веришь? Очень скучал. Но как вырваться, когда то императорский бал, то война с басурманами! Везде был зван, везде нужен… Рад нашей встрече и доброй тебе ночи, хозяин дома!

Зверь, сотканный из инея, обрел форму и выпрыгнул из зеркала на паркет, превратившись в простого белого кота, довольно тощего и местами свалявшегося, как старый коврик. Зеркало, ставшее обычным, удивительно точно отразило мою изумленную физиономию и слегка наэлектризованные каштановые локоны, а позади – веселое, с дьявольщинкой, лицо папы. Хорошо, что я похожа на него только цветом волос, глаз и магией. Будь я всем остальным в папу, стоило бы загодя записываться в старые девы. Благо, мама была красавица! Ах, как я скучаю по ней…

Папа подхватил меня под руку и представил коту:

– Это, уважаемый хозяин, Анна Филипповна, моя надежда и гордость, моя дочь.

Кот обошел меня, изучая, и кивнул.

– Энергия достойная. Отчего путешествуете налегке?

– Папа скрывается от властей и от гнева императора, – сказала я. – Очень приятно познакомиться.

– Прекрасно выглядишь, хозяин, – с лету соврал папа клубку свалявшейся шерсти. – Я хоть и не приезжал долго, но о доме заботился: регулярно платил за обслуживание, чтобы топили, навещали, отчеты требовал в письмах, все честь по чести. И гляжу, не обманули меня, дом не заброшен, человеческим теплом кормлен…

Я вскинула на папу ошарашенный взгляд. Что он имел в виду?

Кот запрыгнул на кресло, похожее на королевский трон, и внимал, судя по взгляду колдовских глаз, не очень-то доверяя. А папа продолжал с поспешностью и взахлеб: