У меня на работе почти не было друзей. Мне случалось обменяться с кем-нибудь гифками в корпоративном мессенджере, но вот найти общий язык с коллегами не получалось. Все они занимались пилатесом на реформерах, пили маття и каждые вторые выходные ходили на чьи-то свадьбы. Откуда у них столько знакомых брачного возраста, для меня оставалось загадкой. Кроме того, все они виртуозно изображали трепетную любовь к родной компании, небольшой маркетинговой фирме под названием «Физзл», которая позиционировала себя как очень прогрессивную. Как будто тот факт, что наш генеральный директор белая женщина, означал, что мы играем в капитализм иначе, чем остальные.

Рядом с Джессикой стояла моя начальница Кэндис, заместитель генерального директора. Кэндис была вся в красном, на ногах вишневые кроксы. Кажется, у нее имелись кроксы на каждый сезон, даже утепленные – для суровых бостонских зим. Другие девушки часто хвалили ее стиль, но лично мне она казалась похожей на эмоционально недоразвитого клоуна.

– С днем рождения тебя-а-а-а! – выводила Кэндис.

В общем и целом она была неплохой начальницей. Из чувства вины, свойственного миллениалам, она щедро предоставляла подчиненным выходные, а однажды разрешила коллеге остаться дома, потому что у той было «эмоциональное похмелье» после просмотра «Игры в кальмара». Сначала я думала, что ее яркие наряды и доброта со временем полиняют, но за три года моей работы в компании Кэндис не утратила своей жизнерадостности. Мне бы хотелось хорошо к ней относиться, но в ее присутствии я чувствовала себя темной тучей, готовой пролиться на нежный чайный гриб корпоративной культуры.

– Задуй свечи! – сказала Кэндис и сунула торт прямо мне под нос.

Я изо всех сил растянула губы в улыбке, а потом задула свечи. Настоящее желание на бракованном торте я решила не загадывать. Вряд ли стоило рисковать: вдруг из-за каких-нибудь космических накладок все, чего хотела я, Лиллиан с двумя Л, сбудется для Лилиан с одной Л.

На самом деле мне нравится, когда проявляют внимание, но сегодняшний день рождения был исключением. Против моей воли мне исполнилось двадцать девять. По идее, в этом возрасте мне уже пора было иметь такой комплекс ухода за кожей, чтобы не вскакивали прыщи. А также работу с шестизначной суммой заработка, где меня бы не перебивали на совещаниях. А еще достаточно нижнего белья, чтобы прожить месяц, не залезая в ящик с трусами времен колледжа. Да что там, мне пора было выбросить нижнее белье, оставшееся с колледжа. И найти преданного и любящего партнера.

По крайней мере, над последним пунктом я работала.

– Кто хочет кусочек? – бодро спросила Кэндис, начиная резать торт.

Посыпались стандартные фразы:

– Разве что совсем чуть-чуть.

– Очень маленький кусочек.

– Я, как назло, плотно пообедала.

– Первый кусок имениннице! – провозгласила Кэндис и протянула такой большой кусок, что это показалось мне издевательством.

– Спасибо, – безжизненно ответила я.

Коллеги еще раз поздравили меня с днем рождения и разошлись по своим рабочим местам с тонкими, как бумага, кусочками торта на тарелках. Интересно, не позовет ли меня кто-нибудь выпить после работы? Так сказать, отметить. Но предложений не последовало.

Ритуал празднования дня рождения был выполнен.

Я проверила, не написал ли мне Генри, парень, с которым я встречалась аж четыре месяца, но обнаружила только шесть сообщений от мамы:

Общаться с моей матерью все равно что открыть входную дверь во время снежной бури: всякий уют будет мгновенно разрушен порывом ледяного ветра. Мама всегда вела себя очень театрально. Свою жизнь она воспринимала как телесериал: взвизгивала, если ее подрезали на дороге или если обнаруживала, что забыла свой термос с кофе дома. Каждый раз, отвечая на телефонный звонок подруги, она делала такой глубокий и резкий вдох, что я готовилась услышать о смерти бабушки, или самой этой подруги, или Дэвида Швиммера (мама очень любила Дэвида Швиммера). Обычно такая реакция означала всего лишь, что кто-то неудачно подстригся или выиграл четыре доллара в лотерею. Сегодня у меня не было сил на общение в таком стиле.

Вернувшись к своему столу, я в режиме инкогнито открыла профиль Генри в «Линкедине». На фотографии каштановые волосы были зачесаны назад и смазаны гелем. А такие очки в роговой оправе обычно покупают в аптеке в надежде обновить имидж. Генри работал риск-аналитиком в банке «Стейт-стрит». Он как минимум двенадцать раз объяснял мне суть своей деятельности, но я так и не смогла до конца понять, чем, собственно, он занимается. Когда Генри говорил о работе, я поднимала брови и старалась в нужные моменты выдавать адекватную реакцию, но на самом деле не имела ни малейшего понятия, что он делает у себя в офисе. «Линкедин» был единственной социальной сетью, которой пользовался Генри, и нашим единственным виртуальным каналом связи. Я как-то нашла его приватный аккаунт в «Инстаграме», но он сказал, что давно деактивировал этот профиль. Генри утверждал, что такие платформы, как «Инстаграм» и «Фейсбук»[1], создают опасный политический раскол между людьми, которые в основном являются единомышленниками. И потому он, как честный человек, не может общаться в социальных сетях. Теоретически я была с ним согласна, но менять свои привычки не собиралась. И потом, мне так нравилось наблюдать, как мои бывшие одноклассники с годами становятся все уродливее.

Мы с Генри познакомились в пабе неподалеку от Фенуэй-парка: я там была с коллегами. На корпоративах полагалось выпивать не больше двух коктейлей и стараться убедить коллег, что ты нормальная. Но поскольку мои коллеги совершенно невыносимы, то, когда я заметила Генри, на моем счету уже было три коктейля. Он сидел за барной стойкой со своим ноутбуком и потягивал виски с содовой. Красив, но не настолько, чтобы казаться недосягаемым. Немного похож на Билла Хейдера, с которым я всегда мечтала переспать. Я подошла к нему, заказав четвертый бокал.

– Кто же приходит в бар с ноутбуком? – поддразнила я, поставив локоть на стойку.

Мой локоть тут же с нее соскользнул, но я сделала вид, что так и было задумано.

Генри сначала опешил, но, поняв, что я шучу, улыбнулся:

– Надо было кое-что доделать, – объяснил он.

Бармен поставил передо мной бокал.

– Не хотите угостить меня? – Я кивнула на бокал.

Генри удивился, но быстро овладел собой:

– Э-э… Да, разумеется.

Я сгребла свой бокал и чокнулась со стаканом Генри с такой силой, что тот чуть не опрокинулся. Генри успел его придержать, а то бы виски с содовой пролилось на его электронику.

– Будем здоровы! – сказала я.

Я вернулась к коллегам; они как раз обсуждали модный сериал, и все сошлись на том, что тот действительно «нечто». Я взглянула на Генри – он все еще склонялся над «Макбуком Про». Вечер шел своим чередом, коллеги один за другим расходились, а Генри оставался. Когда все ушли, я на негнущихся ногах приковыляла к нему и плюхнулась рядом. Мобильный Генри лежал на стойке. Я взяла его, и Генри, как робот, выполняющий свою программу, взмахнул рукой, чтобы помешать мне.

– Успокойтесь, – ухмыльнулась я. – Просто забиваю свой номер. – Генри открыл было рот, но возражать не стал. – Если, конечно, вы не против. – Я приподняла бровь, словно бросая ему вызов.

Он не ответил, и я записала свой номер.

– Вы всегда такая дерзкая? – спросил Генри.

– Нет, – солгала я.

Мужчинам очень льстит, если ты нарушаешь свои строгие правила, чтобы добиться их. Типа ты шлюха с ним, но девственница со всеми остальными. Поэтому, ложась в постель на первом свидании, я всегда говорила: «Обычно на первом свидании я себе такого не позволяю». Это для мужчины все равно что ехать на новенькой, с пробегом в несколько миль, машине. Это ретроградное мышление, я понимаю, но такова реальность, и я приняла ее.