А конвой начал приходить в себя. Жандарм спихнул поводья соседу и выхватил пистолет, ординарец ткнул пальцем в сторону нас.

Я навалился на дверцу рядом с Иваном. Кто-то внутри держал засов. Сквозь деревянную обшивку доносилось загнанное дыхание. На расстоянии вытянутой руки от меня сидел Бонапарт. По крайней мере, человек, которого все признаки выдавали за императора.

Но мамелюк Рустам очухался и сориентировался. Он метнулся к карете, буквально впечатываясь в обшивку. Готов закрыть хозяина своим раненным телом. В кулаке тускло блеснуло короткое лезвие, зажатое обратным хватом — самое то для мясорубки в тесноте.

Я только успел дернуть плечом, как Иван принял мамелюка на бедро.

Сцепились они страшно, Рустам бил со злостью, норовя распороть Ване руку. Иван бросил засов, перехватил чужое запястье и звучно впечатал кисть фанатика в борт, мамелюк вывернулся, саданул рукоятью по предплечью, дернул Ивана за ремни на груди. Началась грязная возня.

— Конвой, к карете! — надрывался Дюрок, указывая саблей направление. Двое ординарцев появились слева, третий полез через раненого офицера. Соберись они в единый кулак — и нам конец.

Снов звук работающей пневматики из кустов.

Дюрок охнул, выронив саблю, клинок звякнул о ступицу. Зажав простреленное предплечье, обер-маршал отшатнулся. На ногах устоял, но команды скомкались.

Ваня снова впечатал мамелюка в обшивку. Тот извернулся, попытался пырнуть снизу. Иван принял удар на бедро и прижал руку с ножом к дереву. Я ткнул набалдашником трости по запястью Рустама — скользнуло, удар вышел смазанным, но на долю секунды сбил мамелюку дыхалку, Ване этого хватило, чтобы вернуть контроль.

Из-за дверцы донеслась хлесткая фраза. Рустам рванул с утроенной силой.

Створка распахнулась и Наполеон шагнул на подножку.

Пистолет в его руке расслабленно смотрел стволом вниз. Одет он был в серый походный сюртук, перемазанный по подолу грязью. Был он невысоким и плотным. Вокруг бесновались кони, хрипел конвой, у колеса стыла кровь нашего стрельца, а этот корсиканец одним своим появлением заставил весь мир заткнуться.

Меня переполнило такой мальчишеской и щенячьей радостью, что стало тошно. У подножки истекал кровью наш парень, Иван насмерть бился с Рустамом. А у меня внутри всё пело. Русским жгли Москву, гробили армии, а мы сейчас держали за горло живой символ этой войны. При этом взяли там, где не справлялись империи. Пальцы затряслись предательской дрожью.

Император оглядел поле боя, взгляд скользнул по Ивану с мамелюком, зацепился за ствол Лукьяна. Снайперов в кустах он не видел, зато безошибочно вычислил сектор обстрела. На секунду задержался на бесноватом Фигнере в грязном мундире.

И наконец, уставился на меня. Пришлось заставить себя дышать спокойнее.

Соберись, Толя, перед тобой стоит гениальный хищник, который даже с петлей на шее искал слабину. Явно ведь прикидывал, кого задавить авторитетом, а кого купить.

— Назовитесь, — бросил он по-французски. — Кто старший?

Слова предназначались не только мне, этот тон привел гвардию в чувство. Бонапарт не торговался, он будто покупал себе время одним лишь фактом своего существования.

Лукьян притерся плечом к моему локтю.

Я вышел к нему, сжимая трость в правой руке. Уверен, Пахомов сейчас держит корсиканца на прицеле. После тычка в мамелюка набалдашник очистился от грязи, и бронзовая саламандра сверкнула в пороховой мгле. Я чуть приподнял ее.

Взгляд Наполеона прикипел к моей трости.

Точнее, к саламандре на набалдашнике. Заминка длилась жалкие доли секунды, но в такой мясорубке даже половина вдоха решает всё.

Неужели он узнал?

Он вылез из кареты, чтобы парализовать нас своим авторитетом и заставить споткнуться хоть на секунду. Фокус почти сработал пока он не увидел саламандру.

Дуло пистолета всё еще смотрело вниз, но ствол дрогнул поворачиваясь ко мне. Я едва не осклабился.

Меня захлестывает эйфория, мы прижали живого Наполеона. Но покажи я ему сейчас эту мальчишескую радость, он вычислит слабину.

— Так это вы, — процедил он по-французски.

Сказано было тихо, но я уловил микроскопическую паузу перед последним словом. Корсиканец нахмурился.

Я решил «подшутить» над ним. А что, бесит он меня, имею право.

— Я предупреждал. Но вы всё равно перешли Неман.

Он промолчал.

В ушах гулко бухала кровь. Адреналин жег вены, требуя действий, но мозг оставался холодным. Один неверный приказ, и живой Бонапарт превратится в мертвого, а труп императора был нам не нужен.

Наполеон вернул контроль над лицом фантастически быстро. Для любого другого — феноменально, но для него самого — непростительно поздно. Суеверный фаталист увидел бы в этом крах всех планов. Бонапарт увидел в этом тактическую проблему, которую следовало решить.

— Сколько вас? — бросил он.

Я промолчал.

— Где ваш командир?

Я снова промолчал. Бонапарт скосил глаза на Дюрока, затем уставился на меня.

— Вы хоть осознаете, на кого подняли руку?

Ему были нужна пара секунд, за которые жандарм успеет обойти колесо, ординарец зайдет мне во фланг, а мамелюк высвободит нож.

Я разгадал этот маневр поздно, взгляд, как примагниченный, висел на его пистолете. Классическая ошибка.

Лукьян направился мне наперерез и с хряском впечатал приклад ружья по руке с пистолетом, снизу вверх, впритирку к моему локтю.

Император дернулся, пальцы разжались. пистолет звякнул о подножку и улетел в грязь под колесо.

Тело инстинктивно сжалось в ожидании выстрела, которого так и не случилось, ладони перехватили трость дувуручным хватом. Лукьян глухо сипел.

— Назад, — процедил я.

Он отступил на полшага, оставшись прикрывать мой бок.

Спорить бессмысленно. Лукьян будет торчать здесь живым щитом до упора. Если выберемся — сгною на гауптвахте. Сейчас он свое право отстоял.

Рустам взревел раненым зверем и навалился на Ивана всем весом. Механик уперся подошвой в ступицу, вдавил запястье мамелюка в борт и рванул плечо вниз, блокируя рывок к императору. Лезвие с мерзким скрежетом проехалось по деревянной обшивке, Иван перехватил руку с ножом еще выше. Они резались молча, и от этой тишины мороз драл по коже: ни мата, ни воплей, только натужный хрип и чавканье грязи под сапогами.

Очнувшийся Дюрок хрипло рявкнул на жандармов. Суматоха кончилась. До них наконец дошло, что это не случайный налет на обоз. Русские диверсанты прижали императора к борту, выбили оружие и берут его живьем.

Рустам взвился пружиной, к хозяину. Но Иван держал намертво. Уперев сапог в ступицу, Ваня задрал кисть мамелюка выше плеча и с мерзко вывернул наружу. Фанатик ударил плечом, попытался поднырнуть, всем корпусом давя к подножке, где замер его безоружный император. Нас для мамелюка больше не существовало — только Бонапарт и спасительная дверца.

Всё происходило в жуткой тишине. Рустам бил жестоко: норовил достать кадык, целил в суставы. Иван молча принимал удары на корпус, менял хват и методично впечатывал тело телохранителя в деревянную обшивку. Поймав долю секунды, он подсадил мамелюка на бедро, дожал вывернутую кисть и рубанул предплечьем по руке с клинком. Нож выскользнул из пальцев, со звоном срикошетил от подножки и плюхнулся в жижу рядом с пистолетом.

Один из лукьяновских стрельцов, дежуривший у канавы, сорвался с места, выхватывая тесак. Он видел в мамелюке. быструю, яростную, готовую в любую секунду сорвать нам весь план.

— Добить⁈ — просипел парень.

На долю секунды мне нестерпимо захотелось рявкнуть: «Режь!». Убрать эту собаку — и Ивану развяжут руки, и спесь с Наполеона слетит, и у дверцы станет просторнее. Но труп верного Рустама у ног императора мог спровоцировать конвой на такой отчаянный, самоубийственный бросок, что никакая пневматика их не остановит. Мертвый мамелюк был искрой в пороховом погребе.

— Живьем! — рыкнул я. — Обоих берем!

Стрелец сплюнул. Иван тянул из-за пояса широкий ремень, мягкая воловья кожа, двойная пряжка, длинный свободный конец. Мы готовили эту сбрую для штабного курьера, чтобы спеленать его и закинуть в «Аврору», пока охрана хлопает ушами. Имя Бонапарта тогда никто даже вслух не произносил. А теперь этот ремень щелкал у его кареты.