Ваня пеленал мамелюка. Вывернутую кисть за спину, рывок второго локтя, петля вокруг талии — чтобы перебирать ногами мог, а броситься на помощь хозяину уже нет. Рустам отчаянно боднул затылком, впечатавшись Ивану в ключицу, попытался зубами вцепиться в рукав.

Лукьян молча ткнул ему ствол под ребра.

— Замри, — процедил он.

Послышался выстрел из пневматики и рука, держащая пистолет, ослабла. Пистолет Наполеона упал. Мы за доли секунды навалились на французского императора, который ответил нам отборным французским матом. Фу, сударь, а еще император — ругается как сапожник.

Внутри всё пело. Как у старого ювелира, который годами точил штихель вслепую, а сейчас вдруг увидел, что алмаз раскололся идеально, гранечка к гранечке. До одури хотелось заорать, стукнуть тростью по измазанному грязью колесу, рассмеяться им всем в лицо. Получилось!

Радость шарахнула по Отряду невидимой волной. Никто не заорал, не бросил шапку в грязь, но я всё видел. Видел, как стрелец с тесаком вдруг растянул губы в безумной улыбке и тут же спрятал лицо в воротник. Как дернулась скула Пахомова. Как Фигнер, получив очередную зуботычину, хрипло расхохотался. Внутри каждого из нас сейчас палили салютные батареи.

Стрелец накинул петлю выше локтей императора. Бонапарт уже не сопротивлялся, но и не облегчал задачу. Позволил стянуть ремень на поясе, оставив кисти спереди. Два жестких рывка для проверки. Император даже не поморщился, лишь окинул меня таким взглядом, что я почти услышал приговор, который он уже вынес каждому из нас.

Рустам, даже спеленутый, снова рванулся к хозяину. Иван впечатал его плечом, сунув конец ремня стрельцу. Теперь мамелюка вели двое. Лукьян держал дистанцию у моего плеча.

Дюрок орал сорванным голосом, стрелки и до него добрались.

Взять двоих пленников вместо одного — это двойной куш и тройной риск. Связанные идут медленнее, отвлекают лишние руки. Но бросить Рустама значило оставить за спиной фанатика, который порвет нам глотки. Поэтому взяли троих.

— Тянем к головной «Авроре»! — крикнул я.

Иван пихнул мамелюка вперед.

Группа конвоирования направилась от кареты к просеке.

Иван вел Рустама на коротком поводке, перехватив ремень у самого узла. Мамелюк семенил ногами, но малейшую попытку дернуться в сторону хозяина Ваня жестко гасил ударом плеча. За их спинами маячил стрелец с взведенным карабином.

Наполеона тащили ближе ко мне. Руки стянуты спереди, дополнительный страховочный ремень на талии. Затянуто так, чтобы корсиканец мог идти сам.

Снайперы Пахомова откатывались перебежками. Один бьет, второй меняет позицию, третий прячет линзы в чехол. Конвой у поваленной сосны вяз после каждого хлесткого щелчка: падали, тащили раненых, вслепую палили по кустам. Сам Пахомов отступал последним. Баюкая раненую руку, трубу тащил сам. Разглядев стянутые ремнями запястья императора, он на секунду дернул щекой и тут же отмахнул стрелку на канаву.

От тракта, пятясь, отходил Фигнер. Французский маскарад уже мешал ему. Увидев спеленутого Бонапарта, Фигнер на миг стал похож на человека, хлебнувшего чистого спирта. А затем снова заорал, тыча французам в сторону давыдовских казаков.

Шагая рядом с пленником, я изо всех сил держал лицо.

Внутри полыхал пожар. Хотелось скалиться так, чтоб кожа на скулах трещала. Хотелось трясти каждого встречного за грудки: смотри, вот он, живой, в кандалах, наш! Но вокруг трещали затворы, а французы уже ломились через бурелом. Эту радость приходилось сжимать в кулаке, как раскаленный кусок металла — разожмешь пальцы, и спалишь к чертям весь Отряд.

Месяцы и даже годы каторжного труда слились в этот грязный смоленский тракт. По русской грязи, в воловьих ремнях, топал лично Бонапарт.

Корсиканец быстро обрел голос.

— Вы даже не представляете, на что пойдет моя армия ради меня, — процедил он.

Корсиканец давил своим главным калибром — непобедимой армией. Он требовал, чтобы я видел в нем бога войны, за которым сейчас развернется вся эта стальная махина.

— Ровно на это мы и рассчитываем, — бросил я.

Взгляд Бонапарта неуловимо изменился. Минуту назад я был для него сумасшедшим мастеровым, но сейчас… Что-то неуловимое промелькнуло в его взгляде.

Уголок его губ дернулся, но улыбкой это не было.

— Далеко не уйдете.

Я промолчал. Это мы еще посмотрим. Наполеон Бонапарт в плену у моего Отряда. С ума сойти.

Оставалась сущая мелочь: увезти эту добычу так, чтобы сегодняшний день не стал последним в истории Отряда.

Глава 3

Мы небольшими перебежками протащили императора с его телохранителем. У французов была анархия. Там еще не до конца поняли что на самом деле произошло. И я надеялся на то, что такое состояние будет как можно дольше. У головной «Авроры» механики сбросили маскировочные ветки и сено. Двигатели пока молчали.

Рустама принайтовали к борту отдельно от хозяина. Иван сам проверил пряжки и грубо развернул мамелюка спиной к императору. Фанатик попытался вывернуть шею, но получил тычок под ребра и затих. Стрелец рядом плотоядно осклабился, проверяя натяжение, и тут же сделал вид, что просто поправляет амуницию.

Бонапарта усадили ближе к центру, подальше от бортов и рычагов управления. Я проверил крепление к поясному кольцу и страховку на руках. Затянул так, чтобы дышать мог свободно, а вот вскочить без посторонней помощи — уже нет. Император сносил экзекуцию довольно стоически, правда сверлил меня таким взглядом, что я кожей чувствовал расстрельные списки, которые он уже составлял в уме.

Лукьян навис надо мной, перекрывая сектор от завала. Когда я наклонялся к пряжкам, он делал полшага вперед. Когда проверял борт — поворачивался к полякам. Антипка из своей низины едва не сорвался с места, увидев кровь на кафтане подопечного.

Пахомов, не отрывая глаз от дороги, отступил к машине.

Снайперы прятали линзы, рассовывали баллоны и грузили сумки. Какой-то молодой стрелок скосил глаза на императора, но тут же получил от Пахомова леща. Парень вернулся к работе, но я успел заметить, как он скалится. Сегодня улыбались все, кто мог выкроить на это хотя бы полвздоха.

Добравшись до кустов, Фигнер сорвал с себя французские эполеты и с наслаждением вбил их каблуком в грязь. Стер кровь с разбитой губы — и когда только успел. Он окинул взглядом «Аврору», Наполеона, меня и еще сильнее ухмыльнулся. В глазах разведчика полыхало такое счастье, от которого становилось страшновато.

За поваленной сосной французы проломились через бурелом. Сначала в ветвях замелькали медные каски, затем штыки, а следом из порохового дыма вывалилась плотная цепь. Это был авангард, но каждый из нас понял, что охота началась.

Кто-то из наших забористо выматерился. Толстой взмахнул рукой, ускоряя погрузку. Ему не нравилось, как у него из рук выхватили вожжи управления, но он решил, видать, плыть по течению. Казаки Дениса еще вязли в рубке с поляками на фланге, но передовые уланы уже выкатывались к низине. У нас оставались считанные минуты. Может быть, только те секунды, что нужны Ивану для запуска двигателей.

Я стоял у борта головной «Авроры», и картинка происходящего складывалась в голове в общую картину. Губы всё-таки разъехались в безумной ухмылке. Пришлось уткнуться взглядом в пряжку, чтобы пленники не увидели этого оскала.

Иван завел двигнатель. Император Франции сидел в нашей машине, прикрученный ремнями, а французская пехота начинала дышать нам в затылок.

Мы взяли его живым. Теперь оставалась сущая мелочь: увезти эту проблему куда подальше.

Ваня взмахнул рукой, люди у передка сыпанули в стороны. Машина натужно тронулась. Внутри кожуха со скрежетом провернулся механизм, выбирая первый оборот и «Аврора» поползла по просеке.

Я устроился напротив корсиканца, вполоборота, держа в поле зрения его стянутые руки да и самого мамелюка. На первых же ухабах меня приложило плечом о деревянную стойку, затем ход выровнялся. Пленников мотало вместе с нами. Наполеон сидел хмурым, дышать и сидеть прямо он мог, а вот броситься на Ивана или сигануть за борт — уже нет.