Честь читать выдержки из «Мемориала» выпадет другу отца, с которым она не знакома, – те несколько фраз, которые Паскаль написал, чтобы не потерять воспоминаний о ночи, изменившей его жизнь, а потом хранил до самой смерти, вшив этот листок в свой камзол. Эстер знает эту страницу наизусть с тех пор, как научилась читать. Больше всего ей нравятся слова «слезы радости»[49], «источник воды живой»[50], она чувствует, как они оживают.

Ее отца очень любят в кругу верных янсенистов. Медар все для них организует. Ей придется снять одежду. Они должны будут приготовить шпаги. Эстер знает, что и на этот раз с ней ничего не случится. Она не почувствует боли. Крови не будет. Она искупается в источнике живой воды. Она повторяет про себя эту фразу. Она счастлива, что не придется возвращаться в «специализированное учреждение», где ей пришлось провести целый год. Она улыбается, думая о той ночи, когда она перестанет быть собой.

Вандрий доволен новой машиной «MG»[51]. Он несется на огромной скорости. Включил музыку: «Poison» Джей-Джея Йохансона[52]. Сегодня утром он больше часа плавал в бассейне клуба «Racing». Ощущает себя олимпийцем. Вихрем проносится по тоннелю Сен-Клу. Дальше по обеим сторонам дороги тянется лес: вернись сюда друзья Людовика XIV, они удивились бы, увидев, какая брешь образовалась в их мире. Вандрий целую вечность не был в Версале.

Он не думал, что такое может произойти с его отцом, и так неожиданно. Он и раньше виделся с ним нечасто. Это назначение позабавит Пенелопу. Начинается новый период их отношений. К счастью, она теперь живет ближе. Как раз в тот момент, когда он стал интересоваться романским искусством: они проводили выходные в Турню, Конке, Мон-Сен-Мишель. Что ж, тем лучше. Версаль с его позолотой нагоняет на Вандрия тоску. Он любит сам себе противоречить. На прошлой неделе он заявил Пенни:

– Финтифлюшки, побрякушки, завитушки, страусовые перья – не понимаю, как это можно вынести… Через десять минут начинается приступ аллергии – здесь еще почище, чем в императорском люксе отеля «Ритц». Помнишь, какая там безвкусица?

Пенелопа передала китайца и его не слишком любезную переводчицу стажерке, прошедшей выучку на улице Мишле, в Институте искусств Сорбонны – пусть покажет им библиотеку, где хранятся подлинные чертежи и планы первого Версаля. Стажерка – вот нахалка! – спросила у китайца, кем он работает. Месье Лу ответил глуховатым голосом, что он создал сеть ресторанов быстрого питания. Он король куриных ножек в кисло-сладком соусе или «с пятью пряностями» в вакуумной упаковке, уточнил он, поклонившись. Студентка, осмелев, говорит, что Версаль – своего рода китайский дракон. Переводчица отвечает, словно в благодарность за комплимент:

– Да нет же, это скорее набор матрешек – Людовик Тринадцатый в Людовике Четырнадцатом, Людовик Четырнадцатый в Людовике Пятнадцатом… Один дворец в другом.

Месье Лу перебивает ее – правда, не уточнив студентке в красном свитере, что во время культурной революции его жертвами были отнюдь не куры. Он хочет вернуться в настоящий Версаль. Если бы ему в руки попали подлинные документы, он, вероятно, мог бы воссоздать Версаль начала царствования Людовика XIV. Он еще не совсем определился. Ему хотелось бы увидеть как можно больше архитектурных планов. Он ищет самый совершенный план, план идеального Версаля. Он готов отдать за него целое состояние. Пенелопа смотрит, как они исчезают в глубине коридора.

Она также отпустила архитектора, от которого зависит работа фонтанов, и садовника – тот пошел переговорить с полицейскими у фонтана Латоны. Садовник хочет восстановить первоначальную систему водоводов, пускать воду под умеренным напором за счет естественного уклона, как было при Короле-Солнце; архитектор же собирается включить фонтаны на полную мощность насосами, по замкнутому циклу, рискуя отравить воскресную публику вонью и взорвать все через несколько лет. В итоге они без конца спорят.

Пенелопа не испытывает ни малейшего желания идти смотреть на труп. Наверняка самоубийство, такое часто случается в местах, притягивающих туристов. Эйфелева башня даже заключила договор с прессой, чтобы журналисты как можно реже упоминали о самоубийцах.

– Ты бы хотел, Зоран, закончить свою жизнь у фасада Зеркальной галереи, погрузиться в воду вместе с колесницей Аполлона с последними лучами величественного заката?

– А вдруг это убийство?

– Ах, если бы это был кто-то из коллег…

Вдвоем с Зораном они входят в музей через зал Империи, сообщающийся с кабинетами, быстро, не взглянув, шагают мимо «Коронации императрицы Жозефины» Давида и «Битвы при Абукире» барона Гро.

– Отсюда можно попасть в зал охраны королевы, там водится призрак. Один гвардеец погиб в этом зале в октябре тысяча семьсот восемьдесят девятого года, когда толпа ворвалась во дворец. Видишь эту дверь справа от камина?

Через несколько минут и один поворот ключа они оказываются в Малых покоях.

Месье Бонларон, как и подобает хранителю мебели, лежит плашмя на полу. Смотрит. Нежно касается руками в белых перчатках ножек стола. Рядом с ним стоит человек с тряпкой:

– Пенелопа, разрешите представить вам месье Жаре. Вы видите его рабочие принадлежности – он вытирает пыль с нашей мебели. Это мой серый кардинал. Я только что подошел. Бедняга Медар не в себе. С трудом оправился от потрясения, в таком возрасте… Я разрешил ему выпить стаканчик виски в моем кабинете. Он только и твердит: кровь, кровь… Вот такие дела. Сходите к нему, пусть сам расскажет.

– Вы знакомы с Зораном Метивье, хранителем из Центра Помпиду?

– Боже мой! Дада!

– Дорогой мэтр!

Зоран изображает подобострастие. Иногда, как это свойственно некоторым честолюбцам, он начинает что-то невнятно бормотать себе под нос. Он выходит из соседней комнаты, кабинета «Меридиан», альков которого обит светло-голубым гренадином. Задержался там на минутку полюбоваться пуделями, поддерживающими подлокотники кресел. Затянутые защитным пластиком, они напоминают продукты в вакуумной упаковке. Будто сошли с картин Джеффа Кунса[53].

– Моя идея, Пенни, заказать современным художникам произведения для Версаля. Дочь маркиза де Круамарка, эта королева ночного Парижа, уже два года занимается чем-то подобным у себя в поместье Сурлезо. Огромный успех. Аристократы поняли все раньше нас. Нужно реагировать! Вывести Версаль из спячки!

– Версаль испытывает ужас перед современным искусством. Зоран, пройдись по улицам, посмотри на бархатные обручи для волос, джинсовые юбки-кюлоты ниже колена, платья с запа́хом, загляни в фамильные особняки с кучей наследников…

– Мадемуазель Брёй права, – вмешивается Бонларон, – у нее наметанный глаз. Мои друзья покупают произведения современного искусства для загородных домов. Знаете, в чем единственное преимущество такого искусства? Стоит целое состояние, а грабители в нем ничего не смыслят. Я плохо себе представляю, чтобы у нас…

– Вовсе нет, – перебивает его Зоран, который теперь держится увереннее и четче артикулирует слова. – Когда Луи-Филипп посвятил дворец королей «во славу Франции» – так написано на фронтонах ваших двух павильонов в парадном дворе, – он создал гениальнейшую концепцию, народный музей…

– «Концепцию», дорогой вы мой! Для всех простофиль Франции![54] Ну ладно, сегодня утром у нас есть другие срочные дела…

– Вы хранитель Версаля, вы судите лишь по семнадцатому и восемнадцатому векам, то есть выполняете только половину работы! Я вами восхищаюсь, уважаю вас, у вас есть чему поучиться, но я хочу, чтобы вы меня выслушали. Версаль – также памятник девятнадцатого и двадцатого веков – да, двадцатого… Луи-Филипп заказывал работы величайшим мастерам своего времени: Делакруа, Верне, Деларошу, современное искусство…