Они с Элси приехали к ней домой часа два назад, и Бев сразу сообщила, что вчера торжество быстренько свернули – считай, всех офицеров вызвали на службу, потому что обнаружился труп. Марго следует поподробнее расспросить Беверли, и она бы расспросила, если б не похмелье. Сегодня ей не до мертвых тел.

– Боже, я сейчас расплавлюсь.

Она подливает себе мятного джулепа, которого приготовлен целый кувшин, размешивает его коктейльной палочкой, осушает стакан в три большущих глотка. Снова глядит на Беверли, вздыхает.

– Вчерашнее переживаешь? – Марго решила поддержать Бев. – Судя по всему, ты была великолепна.

– Напрасно я согласилась, – Бев качает головой, поджимает губы. – Слишком много внимания. И пересудов. Теперь соседи только и говорят, что об этом; о нас троих.

– Знаешь, Бев, обыватели считают, что мы должны до скончания дней своих в церкви поклоны отбивать, каяться. Оно тебе надо?

Марго никогда не чувствовала за собой вины за деяния мужа. Вообще, что есть вина, как не бесполезный артефакт из прошлого? Марго наливает еще целый стакан джулепа и выкрикивает, держа кувшин за ручку:

– Лично я не уйду покорно в добрый мрак![8]

Судя по характерному сигналу, настало время полуденных новостей; от внимания Марго не укрылось, что Беверли напрягается и садится так, чтобы лучше слышать.

– А на соседей рукой махни! Люди всегда сплетничают – такова их натура, – произносит Марго под перечисление новостных тем. – Лично мне скрывать нечего.

– Они вообще знают, кто мы такие? – спрашивает Элси, набрасывая на плечи легкий шарф. – В смысле, твои соседи?

– Видимо, думают, что у нас тут нечто вроде пресловутого клуба разведенок. – Марго тянется за лосьоном для загара и выдавливает изрядную порцию себе на область солнечного сплетения.

– Больше похоже на клуб выживших, – произносит Элси.

– Слишком депрессивное определение, – хмурится Беверли.

– Вот именно. И давайте закроем тему. Не хватало мне только депрессии! – Марго закуривает. – Я не прочь приготовить нам всем по «Маргарите». Беверли, где у тебя соль?

Марго встает и бросает газету на стол.

– Большинство убийц прикончили заодно и своих жен или подруг, так что формально – да, мы – выжившие, – поясняет Элси.

Марго закатывает глаза.

– И вдобавок мы – жертвы; не забывай об этом, – добавляет Беверли.

– Извини, Бев, но вот это вот, – Марго пальчиком рисует в воздухе широкий круг, – явно не та обстановка, в которой представляешь себе типичную жертву.

Элси громко фыркает. Ханжа – она ханжа и есть. Марго познакомилась с ней исключительно по настоянию Беверли: та несколько месяцев вела с Элси переписку, они рассказывали друг другу о бывших мужьях. Ну и Бев решила, что Марго не повредит взглянуть на женщину, которая точно так же влипла.

А впрочем, это ведь правда. Жены преступников – действительно жертвы, и есть в их облике некая общая черта. Марго сама видела – в газетных статьях, в телерепортажах. Особенно бросается в глаза, если преданная жена идет за своим благоверным в суд, убежденная, что ее Джо (Бобби, Фрэнк) просто не может быть в ответе за столь отвратительные поступки. «Он всегда был так добр, – твердит бедняжка журналистам, когда приговор уже вынесен, когда публично раскрыты все чудовищные детали, все неопровержимые факты. – Дома ни разу ни на кого руку не поднял!»

– Мы не безмозглые жеманницы. Мы узнали правду; мы рассердились – и движемся дальше, – выдает Марго.

– По-твоему, это можно назвать продвижением? – спрашивает Беверли. – Я вот лично была вынуждена заново все пережить, да еще и перед толпой копов.

– А я пью коктейль, хотя на часах еще только половина третьего дня; стало быть, двигаюсь дальше, – отвечает Марго.

– А я вырезала целую горку дынных шариков, – жалким голосом сообщает Элси.

Когда воздух лиловеет, когда солнце, угасая, пятнает горизонт янтарными вспышками на небе, Марго берется помочь Беверли с посудой. Дети уложены спать, Элси укатила к себе в Бербанк[9], но в гостиной телевизор все еще не выключен, и сквозь стены сочится голос Рональда Рейгана, сетующий на битников и радикалов.

– Ты уже определилась, как отметишь годовщину? – спрашивает Марго, затягивая передник с принтом из бежевых кроликов. – Пять лет – дата, что ни говори.

– А ты как отметила свою дату? – вопросом на вопрос отвечает Беверли, вытирая руки полотенцем для посуды, швыряя его на столешницу мятно-зеленого оттенка. За спиной у нее прерывисто гудит такой же мятно-зеленый холодильник, к которому магнитами прикреплены детские рисунки.

Впечатление, будто правда о Стивене, муже Марго, раскрылась считаные минуты назад – и в то же время кажется, что прошли долгие годы. Марго оборачивается, прислоняется к раковине, натягивает желтые резиновые перчатки; в зубах у нее сигарета.

– Опрокинула десять «Манхэттенов» и отключилась на кушетке.

– Марго…

– Ладно, ладно. Я в церковь сходила.

На секунду повисает тишина.

– Марго Грин была в церкви?

Марго и сама знает: где она – и где религия? Церковь – это не про нее. Про нее – голливудские особняки и шифон цвета фуксии. Но верно и другое: в пятилетнюю годовщину она просто не представляла, что делать.

– Разумеется, это было кошмарно; я еле выдержала, – продолжает Марго и, почувствовав резкое отвращение к неприглядному переднику, рывком развязывает тесемки. – Теперь-то уже это дело давнее. – Она бросает передник на разделочный стол, машет рукой. – К чему душа лежит, тем и займись. Ерунда, не ерунда – лишь бы тебе самой не претило.

– Хотела тебе кое-что показать.

Марго умолкает, заинтригованная.

Беверли шарит за хлебницей, достает конверт.

– Вот что я получила. Вчера кто-то положил мне его на ветровое стекло, «дворником» прижал. Я увидела, когда вышла из зала.

Марго стягивает перчатки, берет конверт, читает.

– Тебя на телевидение пригласили? – Она глядит на Беверли поверх листка бумаги. – Это ради круглой даты?

– Ну да. Местная станция. Мелочь.

– Ничего не мелочь. Ты пойдешь?

– Вообще-то не собираюсь. – Впечатление, будто Беверли заранее продумала ответ. – Не могу я выступать по телевизору. Я вчерашний вечер еле выдержала.

Марго отправляет письмо обратно в конверт, пристально глядит на подругу.

– Ты этим заниматься не обязана, Бев, сама знаешь.

– В смысле? – Рука Беверли инстинктивно касается шеи.

– У тебя радио целый день работает. И телевизор тоже. А взять этот твой альбом – ты ведь туда каждую новую заметку вклеиваешь… – Марго известно, что Беверли выискивает и хранит заметки о преступлениях, похищениях женщин, домашнем насилии.

– Просто не хочу пропустить что-нибудь важное.

– Предположим. Но ты ведь понимаешь, что не несешь личной ответственности за безопасность других женщин только потому, что твой бывший муж – убийца? – Марго ловит и удерживает взгляд подруги. – Это не твоя вина.

Беверли тушуется, а по радио начинается выпуск вечерних новостей. Снова знакомое напряжение, снова Беверли навострила уши. Наверное, это здорово выматывает – каждую секунду быть начеку.

– Не можем мы удержать мерзавцев от их мерзких дел.

Беверли распахивает глаза – огромные, синие, ясные, полные решимости.

– Так прямо и не можем?

Щелкунчики уже в офисе. Как ни старается Элси приехать раньше них, доказать, что ей очень-очень дорога ее должность, щелкунчики, судя по всему, прямо на работе и ночуют; занимают места за пишущими машинками, едва зажигается свет. Вот тоже – отряд роботов. Иногда Элси вбегает в офис вообще до рассвета, когда только-только открываются табачные ларьки; вот она, с красными, слезящимися глазами влетела в дверь, глядит – а щелкунчики в своих вечных блузках пастельных тонов, с бантами у горла уже стучат по клавишам.