Нарубив лапника под ноги, чтобы не стоять в снегу, потоптался и пошел обратно заворачиваться в шкуру. Но проснувшийся Сулим отправил меня дежурить, хотя минимум еще час, а реально – целых два можно было погреться и никуда не ходить. Это было совершенно бессмысленным занятием. Но с начальством не спорят.

Больше часа выстоять относительно неподвижно и пялиться на пустую тропу было невозможно. Меня сменил Давид. Пока я растирал свои ноги, щеки и нос, а потом отогревался в медвежьей шкуре, он успел, цокая зубами, вернуться обратно. С тоской подумав, что вскоре мне опять придется выматываться из такого приятного кокона и идти стоять под дерево, я задремал. Вернувшийся с поста Сулим на мои поползновения вставать, как обычно, буркнул:

– Лежи. Только что трое проехали, один здешний и два крымчака, в одноконь пошли: видно, двоих с заводными возле Днепра оставили. – Помолчал, потом добавил: – Через час костер можно палить.

Хитрые, не стали все соваться. Оно и правильно: одно дело – три коня пройдет, другое – десять. Тут слепой заметит, что тропа стоптана.

– Успеют сегодня?

– До села успеют, чуть назад отъедут – и заночуют, завтра утром назад пойдут. Надо нам подальше от тропы отойти: будем тут костер жечь – завтра унюхать могут. Давайте, пока видно, подальше переберемся, тай спать ляжем, – завтра с утра сюда обратно вернемся.

Отойдя от тропы не меньше километра, Сулим успокоился и разрешил собирать сушняк. Сварив кашу, попив ликеру, нарассказав друг другу разных небылиц, мы улеглись спать.

Утром татары проехали обратно – и на этом наша служба закончилась. Я до вечера тренировался лук растягивать, а Сулим с Давидом надо мной подтрунивали и гадали, простит мне Керим пропущенные дни или выдаст дозу палок за три дня сразу. Но в конце концов, покоренные моей настойчивостью, отметили:

– Молодец, Богдан, будет из тебя толк. Помнишь, Давид, как добычу продавали, он тогда раз двадцать лук тянул, не больше, а теперь – сотню раз тянет.

– У Керима любой потянет: каждый день палок получать.

– Ништо, Богдан, годик постреляешь – глядишь, и научишься.

Отогревшись у костра и выпив весь запас согревающего, мы с нетерпением поджидали Остапа с казаками. От нечего делать даже разошлись по лесу в надежде подстрелить что-то на обед. Но, видимо, за сутки нашего топтания взад-вперед возле тропы вся дичь отошла от этого района подальше. Нам пришлось ограничиться кашей с салом и пирогами. Остап приехал позже, чем мы ожидали, – видимо, тоже прикинул в голове возможное время движения по маршруту татарских дозорных и выехал в обратную дорогу так, чтобы не столкнуться с ними.

В пятницу были планы попробовать бумагу делать, но атаман хорошо запомнил, кто больше всех ныл, чтобы дозора татарского не трогать. Остальных отпустил по домам, а мне велел предупредить Степана, дядьку Опанаса и четырех лесорубов, что у меня работали: завтра с утра едем к Змеиной балке деревья подпиливать. Коней для лесорубов он обеспечит, если у кого нет своего.

– А чего сейчас пилить, батьку? Сам сказал: татар до весны не будет.

– Мало что я сказал, береженого Бог бережет. И дозор поставить придется, пока Масленица: татары тоже знают, что у нас праздники, а там один местный был – как бы беды не вышло.

Выбрать четыре дерева, выпилить клин в нужном направлении и, поставив его обратно, заклинить до лучших времен – дело получаса, если в наличии восемь человек и четыре двуручные пилы. Мне выпала честь пилить на пару с атаманом. После полудня мы уже прибыли обратно.

– Завтра у меня все атаманы соберутся дела обсудить. Обещал я им на Масленицу по два бочонка меду. Хотят с тобой потолковать. Все им невдомек, что ты про крепости и корабли сказываешь и зачем они нужны. О видениях твоих тоже поспрошать хотят. Чтобы в полдень у меня был.

– Буду, батьку.

Прошлый раз не получился разговор у меня с атаманами – вернее, немного не о том поговорили; теперь народ уже конкретно знать хочет, на что общественные деньги тратить хотят, – какие на хрен крепости и корабли, если казакам выпить не на что. Одни мы так кучеряво зимуем – у других половины народу дома нет, пошли наниматься – не удивлюсь, если помогают полякам Витовта бить в Гродно. Хотя должна бы осада давно уже закончиться. Надо в Киев ехать строителей нанимать на следующий сезон, там заодно последние политические новости узнаю.

На первую пробу изготовления бумаги нас собралась целая толпа. Пробовать решили у меня дома – батя в кузне, мать в винокурне, малявка у подружек, хата полностью в нашем распоряжении. В наличии имелось мелкое квадратное сито, две ступки, в которых была гомогенная масса цвета детской неожиданности. Цвета в ступках несущественно отличались желтизной, но это были вариации вышесказанного. Было у нас десятка два нарезанных кусков холстин, два деревянных валика: один – помассивней, для прокатки бумаги, второй – потоньше, клей наносить. Достаточно жидкий столярный клей и деревянная посудина типа маленького корыта, чтобы второй валик в клей макать, тоже имелась в наличии.

Теорию, как делали бумагу в Европе, Китае и Японии, нам еще в школе очень подробно учитель истории рассказывал. Любил он Средние века, диссертацию хотел писать, но в то время как-то больше котировались работы по истории партии, – так и попал он к нам в школу. Как причудливо сплетает нити судьба: выбери он другую эпоху для диссертации – так и не знал бы я, как бумагу делать.

Сделано вроде все нами было по теории, но на всякий случай решил из камыша сегодня не пробовать – посмотрим, что из более надежных материалов выйдет. Первым делом развел изготовленную моими орлами суспензию до состояния жидкого киселя. Они когда стебли перетирали, им погуще надо было консистенцию. Потом ковшиком налил этого киселя в мелкое прямоугольное сито и дал стечь. Помнил, что встряхивать это дерьмо считается настоящим искусством: китайцы – те как-то плавно встряхивали, сказывалось, видно, влияние ушу. Японцы – те, наоборот, энергично встряхивали, оно и понятно: в карате плавные движения отсутствуют напрочь. Встряхнул и я. По-русски, по-другому не умеем.

Получилось не очень: некоторая часть оказалась на мне, вместо того чтобы в сите сидеть. Придется фартук изобретать. То, что осталось, перевернул на кусок холстины, вторым быстро накрыл сверху, чтобы никто не увидел, что получилось, – и начал яростно раскатывать большим валиком. Немного успокоившись, повторил свои действия, но уже ближе к китайской школе. Перевернув полученное на холстину, не стал сразу прятать: заготовка вышла намного однородней и равномерней первой, но мокрая и толстая. Накрыв ее, чтобы не видеть, раскатав и положив, как есть, в холстинах, сверху на первую, начал сызнова. Набирал то больше, то меньше, встряхивал то по-японски, то по-китайски. Народ смотрел на это и потихоньку дурел – видно, они и представить себе не могли, сколько всего разного можно с дерьмом делать. Когда холстины кончились, накрыл стопку куском толстой доски, специально отпилил, и крикнул всем:

– Навались! – и прижал ею стопку.

Обрадованный народ бросился мне помогать: всегда приятно, когда ты можешь сделать что-то знакомое и полезное.

После этого мы прямо с холстинами повесили ЭТО сушиться. Народ начал меня яростно расспрашивать – что же это мы такое делаем и как оно нам поможет бить врагов. Я им ответил максимально откровенно:

– А хрен его знает. Но монет нам за это дадут.

– Кто даст?

– А хрен его знает.

Разговор как-то сам собой заглох. Ребята интуитивно почувствовали, что надо помолчать, иначе вновь две недели будут толочь дерьмо в ступе, а это труднее, чем воду. Подождав, когда те, что ближе к печке, высохнут, положил на стол и с волнением снял верхнюю холстину. На что я сразу обратил внимание – так это на то, что цвет практически не изменился. Решив сначала все сделать по теории и лишь потом решать, что это такое получилось, макнул второй валик в клей и прошелся по листку.

Высушив лист, начал думать: можно ли то, что держу в руках, назвать бумагой? Если писать на этом продукте пока вряд ли можно, тут еще пробовать и пробовать, то для некоторых других целей вполне подходит, так что смело можно эксперимент считать удачным. Для каких целей мне придется использовать основную массу полученного продукта, я благоразумно промолчал…