Я тоже ржал, потому что вспомнил крылатую фразу: «Дуракам полдела не показывают». На каждый их прикол мысленно ее произносил и представлял себе, какими были бы их рожи, произнеси я это вслух. Видя, что, чем язвительней их комментарии, тем веселее мне становится, народ быстро поскучнел, и атаман, вызвав меня на улицу, устроил допрос:
– Кто твой мед еще пробовал?
– Только мать.
– А Оксана?
– Нет.
– Отец?
– Нет.
– Что, и родному отцу не дал?
– Нет.
– Что ты мне «нет» да «нет»! Толком говори!
– Даже родному отцу не дал, никому не дал, только мать пробовала, только она знает, как его делать.
– Вот это другой разговор. Сколько у тебя того меда уже сделано?
– Две бочки, сегодня третью начали.
– Две бочки всего? За седмицу? А куда ж ты бражку всю деваешь?
– Выливаю, осадок поросятам даем понемногу: много не дашь – помрут, бедные.
– Тьфу ты, я думал, у него уже возы медов наготовлены, чего ты этот огород городил из-за двух бочек?
– Так дальше веселей дело пойдет, за седмицу три бочки точно выйдет, может, чуть больше.
– Когда ты в Черкассы собрался?
– Через две недели, в субботу выезжать надо.
– Купцу что скажешь – откуда мед?
– Так я ему уже небылицу рассказал, что клад в пещере со старинным медом нашел и привезу продавать.
– Он тебе поверил?
– То его дело – верить или нет. Ничего другого он не узнает.
– Добро. Теперь слушай меня. Пока другого не скажу, чтобы ни одна душа про твой мед не знала. Мне еще два бочонка таких завезешь, как привез, или один побольше. Остальное так своему купцу продай, чтобы того никто не видал. Как с атаманами потолкую, дам тебе знать, что дальше будет. Все понял?
– Все понял, батьку.
– Иди тогда, дальше свою дрочильню мастери.
– Лесопилку, батьку.
– Вот и я о том.
Незаметно пришли праздники. Все радостные готовились, прибирались, варили, пекли двенадцать постных блюд, доставали праздничные наряды. Молодежь на обязательной тренировке была на себя не похожа: у каждого в голове рождественская коляда, а не героическая защита родной земли от крымско-татарского агрессора.
Надо мной уже не смеялись, когда я забирал очередную бочку бражки, грузил на телегу и отсыпал двойную порцию зерна. На меня смотрели с жалостью, как смотрят на неизлечимо больных, а бабы тихо ныли:
– Богдан, может, сегодня не будешь пробовать? Святвечер сегодня, матери бы лучше помог. Коляда всю ночь, ляг отдохни, выспись получше.
Душевный у нас все-таки люд. Веревку и мыло продаст, но будет рассказывать – мол, чем в петлю лезть, пойди лучше на рыбалку, очень полезно для нервов расшатанных.
До обеда мне никто не мешал. Я, закрывшись в летней кухне, которую переоборудовал в винокурню, спокойно гнал и пил самогон, все громче и громче распевая программную песню:
Когда меня в обед позвали на обязательную помывку перед праздником, отчетливо понял: на меня находит очередной приступ, перед моими глазами стояла Любка, медленно идущая по пустынной зимней аллее, занесенной снегом…
Я попросил прощения у малыша, что ломаю ему праздник, набрал бурдюк ликера, кинул на коня бочонок с самогоном двойной перегонки и бочонок технического спирта. Буркнул родичам, что заболел и мне срочно нужно к Мотре, галопом вылетел из села, распугивая многочисленных курей за изгородями и немногочисленных людей на дороге.
Безжалостно гнал свою кобылу, подставляя лицо холодному ветру, потом, поймав кураж и пользуясь укороченными татарскими стременами, попытался вскочить ногами на спину лошади и раскинуть руки навстречу ветру…
Но не вышло: кураж был сильный, прыгнул слишком высоко и чуть назад, попал ногами не в седло, а на круп лошади, которая выступила в роли охотника, следящего за тем, чтобы счастье было кратким. Это у нее получилось. Взбрыкнув задом, она отправила меня в высокий, но непродолжительный полет, закончившийся кровавым туманом перед глазами, болью, попыткой вдохнуть воздух в отбитую грудь и ленивыми мыслями – вернется ли это бессердечное животное к своему хозяину или придется остаток дороги преодолевать на своих двоих.
То, что позвоночник цел и конечности шевелятся, уже проверил. Одна мысль не давала покоя: никак не мог вспомнить, что почувствовал при этом. Чего было больше в этом непростом чувстве – радости или сожаления…
Глава 5
Дела душевные и производственные
Морщась от болезненных ощущений в отбитой спине, снимал во дворе у Мотри свои бочоночки и радовался, что не забыл залить в бурдюк пару литров ликера. Как начали ликер мешать, так и взял за привычку заливать бурдюк ликером: вода зимой замерзает, а пустой возить – примета плохая. А то приперся бы в гости к Мотре с самогоном неразбавленным, легким дамским напитком. Тут уж действительно в ответ можно услышать: дверь ты, парнишка, перепутал, ну а заодно и улицу, и город, и век.
На улице еще было светло. Расседлав кобылу и кинув в стойло сена, занес оба бочонка в сени – дверь была незапертой. Прихватив с собой бурдючок с медом, постучался в хату.
– Заходи, кого там нелегкая принесла, – ласково попросила в гости Мотря, намекая, что недаром у меня мысли в голове крутились, что напутал что-то, и ликер тут ни при чем.
– Здравствовать тебе, Мотря, вот подарки тебе привез на Рождество, – начал рассказывать, какие замечательные особенности есть у полученных мной жидкостей. Как различить ту, которая для растирания и согревания, от той, которую можно внутрь применять и лечебные травы на ней настаивать. Заодно расхваливал, какой знатный заморский мед в моем бурдюке: его просто необходимо сегодня продегустировать. Еще обещал ей рассказать про мои попытки такой же сварить.
Она молча слушала, не перебивая и не комментируя услышанное. Ее черные глаза, вбирающие в себя, как колодцы, сегодня были скованы льдом и холодно смотрели на меня, не пуская к себе внутрь. Когда умолк после десятой безуспешной попытки перевести монолог в диалог, она спросила:
– Все сказал?
Что-то этот вопрос мне напомнил, поэтому на всякий случай произнес:
– Нет.
– А чего тогда умолк?
– Жду, что ты мне скажешь.
– Спасибо тебе, гость дорогой, гость незваный, за подарки дорогие, порадовал ты меня без меры, а теперь седлай коня и обратно езжай, дела у меня важные, в другой раз приезжай, еще потолкуем, – елейным голосом, не скрывая насмешки, пропела Мотря, отвернулась и начала что-то переставлять на столе.
– Праздник сегодня, какие дела, не гони, хозяйка, некуда мне ехать, давай еще потолкуем.
– Да что ты такой нудный, как бражка скислая, недосуг мне сегодня с тобой толковать, завтра приезжай. Нет, лучше через неделю, на Василия.
Мотря вновь повернулась ко мне спиной, демонстрируя, что для нее меня уже нет не только в доме, но и в его дельта-окружности. Мне, совершенно не готовому к такому повороту беседы, в растерянности, не пришло ничего лучшего в голову, как попытаться развеселить ее народным фольклором светлого будущего.
– А знаешь, Мотря, кого называют нудным мужиком?
Спросил шепотом, пытаясь, чтобы голос мой звучал таинственно. Мотря повернулась ко мне, в ее глазах мелькнул интерес. Так с интересом мы обычно смотрим на кусок мяса, который, вместо того чтобы стать отбивной, отлетел в сторону. Иногда такой взгляд бросают на полено, не желающее колоться под ударом колуна. Очень односторонний интерес – как бы побыстрее закончить начатое дело и перейти к следующему.
– Ну и кого?
– Такого мужика, которому проще отдаться, чем объяснить, что он тебе не люб.
– Уходи ты отсюда, Владимир, пока цел, Богом прошу, или мне рогач в руки брать?
16
Виктор Цой. «Группа крови».