Пусть же какой-нибудь читатель Беньямина, фланирующий по «пассажам» мегаполиса XXI века, не обойдет вниманием следующую цитату, в которой материалистически-диалектическое содержание точно и остроумно выражает нынешнюю форму капиталистических отношений: «Пожалуйста, не смывайте в туалет бумагу и средства личной гигиены, а также чеки, улики, мечты и фотографии бывших». Так гласит предупреждение, размещенное над сливными бачками в туалетных кабинах одного петербургского фудкорта (напомним в оправдание ссылки на столь неавторитетный источник, что страсть Беньямина к собиранию мусора разделяют герои Константина Вагинова, которые как раз и обогащают свою коллекцию за счет включения в него надписей на стенах общественных уборных). Действительно, великолепное уравнение, где использованные гигиенические средства эквивалентны нашим мечтам и свидетельствам былого счастья, при том что в нас самих подозревают преступников, заметающих следы! Плюс парадокс, связанный с тем, что мечты наши могут представлять опасность, но именно поэтому и не стоит их спускать в канализацию! Чем не резюме «Книги Пассажей» с ее пафосом спасения всего того исторического мусора, который способен засорить, а то и прорвать трубу «гомогенного континуума времени», и с ее причудливой констелляцией персонажей, где фланер, детектив, поэт, тряпичник и заговорщик аллегорически выражают позицию субъекта, захваченного панорамным зрелищем «огромного скопления товаров», местопребывание которых – между коллекцией и свалкой?

Герт Ловинк в «Критической истории интернета» задает вопрос о том, какая фигура в XXI веке может стать эквивалентом описанного Беньямином парижского фланера из XIX века, и отвечает на него предположением: «Как насчет занятого хипстера-интроверта, уткнувшегося в свой смартфон?»[7] Эта гипотеза говорит о вовлечении фланера в работу: его «антитейлоризм» стал производительным в экономике, построенным на заборе данных, а его странный напарник – заговорщик, формирует алиби для непрерывного прогрессирования систем слежения. Если, по Беньямину, фланер и заговорщик в сумме составляют «героя модерна» (того, кто все еще способен сопротивляться кажущемуся прогрессизму), то сегодня они становятся призраками прошлого, антиквариатом – чем-то, практически невозможным в системе, управляемой двойственным императивом «развития» и «безопасности».

Сегодня, на стадии цифрового капитализма, когда очередная историческая греза – об общении без границ, о неотчужденном «общем интеллекте», об интернете как пространстве общего пользования – во имя фетишей прибыльности и безопасности отправляется в канализацию (а Беньямин не забыл нам напомнить, что османизация Парижа предполагала полицейский контроль и над его подземной частью как потенциальным убежищем упомянутых заговорщиков), когда «цифровая среда» становится средством для в той или иной степени насильственного «приобщения» нас к многочисленным «сервисам», непрерывно бомбардирующим нас различной информацией[8], мы читаем книгу о XIX веке как о сегодняшнем дне – как необарочную траурную драму, где «хипстер-интроверт» продолжает грезить о доставке овсянки к своему завтраку, в то время как реальность по ту сторону экрана его смартфона приобретает все более взрывоопасный характер.

В курсе «Что зовется мышлением?», прочитанном в 1951–1952 годах, Мартин Хайдеггер определял мышление как Hand-Werk, то есть ремесло, или буквально «руко-делие»[9]. Рука трактуется как подлинный орган мышления, как то, чем человеческая мысль всегда уже руководствуется как изначальным решением поместить сущее в горизонт его бытия и в открытости этого горизонта непрерывно удерживать (сегодня, в цифровую эпоху, когда рука, дарующая сущему бытие, становится пальчиком, которым «хипстер-интроверт» гладит свой экранчик, неудивительны симпатии к Хайдеггеру всех, взыскующих «подлинности»); аналогией же для подлинного мышления становится ремесло столяра, обучаясь которому, следует не только перенимать приемы и навыки, но и приводить себя в соответствие «с деревом, как оно в скрытой полноте своего существа вступает в жилище человека»:

Дерево как кладовая таящихся в нем образов, изначально не опосредствованных рынком (рынок – синоним «неподлинности» мира Das Man), играет для столяра ту же роль, что бытие в его радикальном отличии от того или иного сущего – для мыслителя. В контексте размышлений о так и не случившейся полемике Беньямина с Хайдеггером такому пониманию мышления может быть противопоставлено представление о нем как о Passagen-Werk, образующее диалектическое единство напряженной работы и непринужденной прогулки – ведь если руке по-прежнему целостного[11] человека соответствуют «творение» или «вещь», то телу отчужденного от себя человека капиталистической эпохи соответствует товар, форма которого соединяет в себе выставленные на всеобщий обзор потребительные свойства со скрытыми за ними, как за экраном, затратами труда, присвоенными капиталом. При этом именно в товаре – как предмете, который является недоступным для своего непосредственного производителя, а также может оказаться невостребованным на рынке, – материализована вполне конкретная человеческая судьба, а не та абстракция, которая «присваивается» в акте «решительного бытия к смерти». Ведь функция такого акта – спасать прошлое от «неподлинности» посредством придания ему в настоящем некой завершенности, однозначности, основанием для чего является свободный и безосновный выбор судьбы, то есть некое «окончательное решение»; настоящее оказывается позицией абсолютного знания о будущем как предельной возможности, и тем самым – позицией мнимого господства над прошлым. Все это кажется очевидным, если мы, вслед за Хайдеггером, абстрагируемся от товара как «простой неподлинности», то есть закроем глаза на то, что товарная форма ставит под вопрос саму оппозицию подлинного и неподлинного. «Едва человек приходит в жизнь, он сразу же достаточно стар, чтобы умереть», – такова цитата из «Богемского пахаря», которую Хайдеггер приводит в «Бытии и времени»[12]. Однако подлинным умиранием является сама жизнь не в ее неподлинности, а в ее закрытости для выбора подлинного; о какой экзистенциальной подлинности или неподлинности может свидетельствовать, например, эксплуатация детского труда, описания которого приводятся в «Капитале»?