Песня про чумачечую весну орала из магнитолы водителя. Пазик, теперь уже почти пустой, все так же слегка завывая, трясся по раздолбанной дороге. Сухонькая бабуля подпрыгивала с корзинками впереди, а через два места от нее сидела парочка. Девчонка спала, а парень прижимал ее к себе, и было видно, как ему неудобно, но он терпел и на каждом ухабе ударялся локтем о поручень. Из неплотно закрытой задней двери дуло сыростью и начинающейся осенью. Леша поправил кепку, поежился, застегнул под горло формовку и поплотнее прижал к себе спортивную сумку с вещами.
По всему выходило, что приедет он затемно и неизвестно где будет ночевать, потому что ключи от служебной квартиры ему, скорее всего, никто ночью не выдаст. Сразу вспомнились железные кровати в военной части, колючие одеяла и запах хлорки из коридора. Это ведь тогда он и решил, что надо определяться – куда расти. Или в армии всегда так плющит, что гражданка кажется какой-то недостижимой иной реальностью? Нет, просто тогда повесился Сашка Штурмовой. Сержанты довели его, а сами отмазались, и в итоге никого даже не наказали. Начальство заткнуло всем рты. Это было жутко несправедливо, хотелось всех там передушить голыми руками. Не передушил, конечно.
Додумать мысль не успел. Водитель врезал по тормозам и крутанул рулем, бабушку швырнуло вперед вместе с корзинками, девчонка свалилась на пол, и парень не успел ее поймать, потому что сам вывалился в проход. Пазик развернуло, и он замер, двигатель заглох, сразу стало слышно дождь, барабанящий по крыше. С воплем водитель выскочил из кабины.
Коротков, едва удержавшийся на сиденье, пробежал по салону, помог бабуле подняться и рывком отжал пассажирскую дверь. На улице дождь сразу облепил лицо, словно водяная взвесь не падала сверху, а только и ждала – кто первый выйдет. Тощий, небритый дядька-водитель вылез из-под автобуса и стоял, растерянно оглядываясь.
– С-с-с… стояла же посреди дороги, – сказал он жалобно, – откуда вылезла – непонятно… не было же никого…
Он жалобно посмотрел на Короткова и вслух сказал такую длинную непечатную фразу, что даже Алексею стало неловко. Он сгреб водителя за шкирку и притиснул к холодному, мокрому борту.
– Что видел?
– Девонька, махонькая, прямо посередь дороги стоит и смотрит, будто не видит ничего, – испуганно забормотал, затараторил водитель вполголоса, справедливо опасаясь, что его услышат в салоне. – И не было ее, отвлекся на миг, радио погромче сделать, а она вот, стоит… Я тормозить, крутанул руля, но скорость же, ушла под бампер прямо… А вылез – нет никого…
– Ну-ка дыхни! – сквозь зубы скомандовал Коротков.
– Х-х-ха! – Водитель дохнул табаком и нечищенными зубами. – Не чудится мне. Предрейсовый сегодня Зинка проводила, у нее не забалуешь…
Алексей отпустил его воротник, прошелся вокруг машины, видя озадаченные лица пассажиров в окнах, внимательно осмотрел асфальт.
– Ладно, – сказал он наконец, – поехали, после поговорим.
До отдела полиции Кузьмовска он добрался, когда сумерки наползали на городок. Синева темнела, дождь кончился, в стылом воздухе огни окрестных домов казались теплыми леденцами, пахло мокрыми листьями, кошками и дымом. Через дорогу от полиции, у ларька, молодежь впятером пинала какого-то мужика, Коротков бодро расшугал их и помог ему подняться. Пахло от того бомжом, но не сильно, а, скорее, намекающе. Алексей месяц подрабатывал в ночлежке, и этим запахом удивить его или шокировать было сложно.
– Что не поделили-то, отец? – проворчал он.
– Шалопаи, – беззлобно прокряхтел мужик, размазывая кровь из разбитого носа по бороде и отряхиваясь, – поспорили по поводу одного места из блаженного Августина. Ерунда, если подумать…
Он благодарно похлопал Короткова по плечу и зигзагами побрел вглубь дворов, что-то проверяя в карманах. Из ларька выскочила голенастая некрасивая девица и, сердито зыркнув на Алексея, ушагала, прижимая к себе пакет с продуктами и пряча сигареты в карман джинсовки.
Коротков пожал плечами, посмотрел в низкое, темное небо и пошел сдаваться.
Дежурный с красными глазами быстро проглядел документы, поцокал языком, что, мол, поздно приехал, начальство разъехалось уже, и предложил поспать в тире, в подвале.
– Там все равно нет никого, зато есть топчанчик и одеяла. А завтра мы тебя аккурат пристроим по всей форме. Ночами тут лучше не гулять без табельного, а тебе его сдавать придется все равно. Мож, хоть шокер прикупишь потом… – И, словно спохватившись, что брякнул лишнего, добавил: – А пока, брат, иди в душ, вот тебе ключ от раздевалки. Захочешь чаю – приползай, нальем.
Так этот длинный, бестолковый день переезда и закончился – ничем. После крепкого, сладкого чая и несмешных анекдотов Коротков спустился в тир уже сонный, отправил эсэмэску маме и быстро улегся, натянув одеяло до носа. Кисло пахло невыветривающимся запахом пороха и пыли, и шуршали всю ночь за стрелковыми таблицами мыши.
Когда его, сонного, растолкал сменившийся дежурный, солнце лупило в окна отдела, в здании было людно и шумно. Коротков плохо запомнил все хождения по этажам и бесконечные анкетки, тесты и разговоры. С удаленностью от столицы на формальности смотрели сквозь пальцы, поэтому он освободился уже через пару часов и побыстрее покинул отдел полиции, получив табельный макаров и указание вечером сдать его обратно. Так спешил поскорее начать знакомство со своими владениями, что не обратил тогда внимания ни на очередь в коридоре, ни на толпу во дворе.
Городок оказался совсем небольшой. Старенький Дом культуры, пустой рынок, несколько ларьков на площади возле стелы защитникам Москвы от немцев. Улицы его участка только на карте смотрелись короткими, а на деле растянулись, заросли боярышником и кленами. На три-пять частных домиков обязательно попадалась обшарпанная хрущевка, окруженная огородами и садами. Лужи, убитый асфальт на центральной дороге, бродячие собаки и стылый ветер, поднимающий сухую листву. На такой райцентр приходилось всего четыре участковых, причем двое из них захватывали еще и домики на отшибе. Сам город тоже казался «на отшибе», унылый, грязный и запущенный. Не украшал его и новый микрорайон с девятиэтажками и гаражами, на редкость серый и неприглядный. К полудню Коротков обошел свой подведомственный участок лишь по периметру и погрустнел.
«Ладно, ладно… Мало ли где люди живут, – говорил он себе, изучая накопившиеся за три месяца заявления в опорном пункте. – Они ж не виноваты, что здесь родились… Так, стоп, что тут, вообще, творится? Начальство оборзело вконец? Ну нет участкового, людей мало, кого волнует-то? За три месяца полторы сотни заявлений – и никто не рассматривает… Прокуратуры на вас нет! Сроки все повыходили, а они валят и валят».
Заявления были разные – хулиганство, кража мобильника, легкие телесные – все как везде. В чем сложность за три дня раскидать? И что уж такого здесь стряслось, что трое участковых сбежали отсюда со всех ног? А… понятно. Дети пропали год назад, не нашли.
Коротков изучал поручения следователя своему сбежавшему коллеге и диву давался. Искать и не думали, будто смирились. Впрочем, всех документов он не видел, но по поручениям понял, что не рвались раскрыть. А, вот, кстати, убийство. По пьяни, как водится, ну да. Пропавший без вести, дважды судимый. Не нашли.
Не разгибаясь, он просидел за компьютером до темноты и все время не мог отделаться от ощущения, что кто-то смотрит на него через окно с улицы. Штор на окнах опорного пункта не водилось, и никто в окна, конечно, не смотрел, но когда наконец Алексей вышел в сумрак улицы и побрел сдавать табельное оружие, ощущение взгляда в спину не пропало, а только усилилось.
Ночью в служебной квартире спалось ужасно, от старого дивана воняло, комната ощущалась высохшим аквариумом, и хотелось не просто открыть форточку, а распахнуть окна и отдышаться от затхлой духоты. Коротков накинул куртку и пошел на улицу. Подышал, глубоко втягивая сырой, холодный ночной воздух. Пахло дымом, где-то топили печь.
