И в этот момент она спокойно сдвинула шторку.

Он хотел зажмуриться, но не успел. И лишь поэтому увидел кристальную белизну.

– Как? – вырвалось у него.

Ванна была пуста и абсолютно чиста. Какие только кошмарные картинки он не представлял себе по ту сторону шторки, что только не уместилось в этой роковой ванне! И эта неожиданная пустота, это неоспоримое ничто просто лишили его речи, мыслей и веры в реальность.

Мать повернула его лицо к себе, обхватила ладонями.

– Сынок, услышь меня и пойми: Маша бросила тебя и улетела в Москву. Одна или с кем-то – не знаю, но без тебя. Понимаешь? Она жива, никого ты не убивал.

– Но…

Он хотел мотнуть головой, но она не дала.

– Поверь мне, сынок, ты все выдумал. Такое бывает, не смог выдержать боли. Послушай! Вот такой ванну я и нашла, когда пришла сегодня сюда. Я не обманываю, ничего в ней не было. И никого.

– П-правда?

– Конечно, Ромик. – Она улыбнулась. – Так что Машу ты не убивал, это она тебя… чуть не довела.

– Но я ведь помню… – Рома задумался. – Все так четко. Я сам не хотел верить, отмахивался, прятал, прятал глубоко, но неужели…

– У тебя слишком большое воображение, дорогой. – Мама погладила его по волосам. – Но реальность такова, что я ничего не нашла, никаких мертвецов в этой ванне не было. Или, может, ты успел перепрятать труп? – закончила она с улыбкой.

И он тоже усмехнулся:

– Нет, господи, нет. – Подумал немного, признался: – Знаешь, мне было о-о-очень страшно.

– Какой же ты дурачок, ей-богу! Теперь все позади. Все будет хорошо.

Рома кивнул. Хотелось смеяться. И в груди поселилась какая-то невероятная легкость.

– А сейчас давай-ка раздевайся. Сколько ты уже не мылся? Грязнуля, несет от тебя, как от десяти бомжей.

Он рассмеялся:

– Прости.

Скинул вещи, залез в ванну.

Мама настроила воду, вооружилась душевой лейкой и стала его поливать. Совсем как в детстве.

– А потом чай с творожной запеканкой. Недавно в духовку поставила, как раз ко времени будет. – Мама нежно гладила его. – Нормально вода?

Рома закивал. Она направила лейку на голову, стала массировать.

– Голову помоем и избавим ее от твоих дурацких мыслей, да?

Он снова кивнул с улыбкой.

Затем она оставила лейку.

– И этой гадости нам тут тоже не надо. – Вцепилась в шторку, дернула раз, дернула два, дернула три. Шторка сорвалась с колец. Вера Павловна скомкала ее и швырнула прочь из ванной.

Мама натирала Роме спину мочалкой. Тщательно, усердно. Он говорил, где чешется особенно, где потереть еще раз. Было приятно, тепло и спокойно, совсем как в счастливые, беззаботные времена. Он думал о горячем чае и вкуснейшей запеканке. И умело глушил ненужные вопросы, что по инерции еще рождались в голове: «Почему, например, Маша улетела и не забрала при этом свои вещи? Почему, если все хорошо, не отвечает на звонки подруг? Почему…»

Медленно он отгораживался от этих «почему» светлой, радужной, с озорными дельфинчиками, шторкой. Имелся уже в этом некоторый опыт. А повторение – мать учения. Учиться он любил. А как иначе с такой мамой, учителем всей его жизни.

Перед отделом кадров на диванчике сидела девочка лет шести. Баюкала на руках игрушечного медвежонка, потертого и выцветшего. Платье выглядело новым, а медвежонок старым. И еще странно было видеть в Главке МВД ребенка, но Леша Коротков особо не удивился. Начальство жило на работе, и дети здесь тоже бывали часто. Удивило, скорее, то, что ребенок сидел не в приемной или кабинете, а в коридоре у отдела кадров, где, как известно, натуральный проходной двор. «Может, кто-то забежал ненадолго?» – машинально подумал он, подходя к дверям и глядя на часы. Обед еще не кончился, но через час с автостанции уходит последний автобус на Митнево, и если он не поторопится, то поедет на перекладных и доберется только к ночи. Леша вздохнул, дважды стукнул в дверь и решительно вошел.

В отдел кадров он исправно ездил уже полгода, забирал результаты аттестаций, писал заявления на распределение, болтал за жизнь с начальником, который всегда радовался пообщаться с молодежью. Сегодня полковника Вострюкова на месте не было, зато в кресле восседал его зам, товарищ подполковник Синицын, очень любивший обращение по форме и люто ненавидевший нарушающих обеденный перерыв. Леша коротко вздохнул и приготовился к отповеди, но Синицын, вместо того чтобы отчитать молодого лейтенанта, вдруг ухмыльнулся.

– А вот и наш орелик. Садись оформляться, лейтенант.

Коротков не понял. Оформляться полагалось в случае выхода прямого приказа, который сам по себе был как Дед Мороз: все про него слышали, но приходил он вечно к кому-то другому. Леша сел, пронаблюдал, как Синицын выкладывает перед ним документы. Последним лег сверху бланк приказа. Печать уже стояла на подписи начальника главка, а значит, никакого розыгрыша, все на самом деле. За какие заслуги?

Леша влажными от волнения пальцами взял приказ. Пробежал глазами и вздрогнул. Подмосковье?

– Подмоско-о-о-овье, – с каким-то придыханием подтвердил подполковник Синицын, – чуешь, чем пахнет? Почти столица!

Он дохнул на Короткова чесноком и котлетой, только что съеденной из баночки. Баночка эта, с оборванной этикеткой, на которой угадывалась надпись «Огурчики марино…», стояла пустая за спиной подполковника на сейфе.

– Кузьмовский район, доверие тебе оказали, можешь выдохнуть и собирать вещички.

Леша о районе таком не слышал, но покивал. Назначения он не боялся и давно хотел самостоятельности, но не был готов вот так, с разбега… А тут что-то нереальное, вместо очередной комиссии – сразу приказ. На столицу не надеялся, для этого нужен совершенно космический блат, поэтому какой-то там Кузьмовский район смотрелся вполне нормальной стартовой точкой. Какая разница, где «служить и защищать»?

– Тем лучше, – подполковник припечатал кадровой синей печатью направление и принялся ловко штамповать все остальные листы. Печать защелкала, пришивая Короткова к новой жизни. – Свежий человек, свежий взгляд, сразу вскроешь все язвы, порядок наведешь. Главное ведь в твоей работе что?

– Что? – напрягся Леша.

– Быстро разобраться в людях, криминальных элементов под контроль, потенциальных хулиганов к ногтю, сразу выявить сочувствующих, тех, кто будет помогать в работе.

Леша смотрел на жирное пятно на кителе у подполковника Синицына, и ему было немного смешно все это слушать. Он даже улыбнулся, но когда поднял глаза – наткнулся на суровый взгляд пожилого кадровика.

– Ржете… – сказал Синицын, глядя сквозь него и явно имея в виду всю молодежь, пришедшую в полицию за последние годы. – Жизни не нюхали и ржете…

Пахло от него по-прежнему котлетами и немного носками, так что Коротков еле сдержался и, проглотив улыбку, вскочил и мужественно кивнул:

– Молодой и бестолковый, товарищ подполковник! Там с меня спесь собьют и жизни научат! Разрешите идти?

Кадровик сердито и с сожалением смотрел на него снизу, не вставая. Потом подровнял и выложил документы перед лейтенантом.

– Кузьмовский – непростой район, – пожевав губами, сказал он, – трое участковых удрали уже, пол-отдела попереводились кто куда. Удержишься – честь тебе и слава. Или вечная память. – Тут он не выдержал и загоготал, глядя на вытянувшееся лицо Короткова. – Шагай, лейтенант. И язык свой укороти. Не способствует карьере.

Леша вышел в коридор. На диванчике уже никого не было, только лежал забытый медвежонок.

Почти всю дорогу до Кузьмовска Леша спал, иногда стукаясь виском о запотевшее стекло пазика. Снились ему родители, но как-то странно, будто он уезжал от них навсегда, и батя, ярый атеист, зачем-то перекрестил его, а мама рядом стояла и все пела дурацкую песню про чумачечую весну, а машина все не ехала, и в кармане оказалось пусто, ни документов, ни денег, и кто-то дернул машину и он проснулся. Вытер слюни и ошалело огляделся.