Мне кажется, он просто пытался разрядить обстановку и не оставлять меня с мамой один на один слишком долго. Все мы чувствовали себя немного как на минном поле.

Конечно, брат приехал не один. Собственно, как и всегда. Рядом с ним стояли два человека, которых я знала всю свою жизнь. Его лучшие друзья.

Первым был Тео. Высокий, темноволосый, с той самой улыбкой, которая когда-то заставляла подростковую версию меня терять способность связно разговаривать. Он не изменился. Разве что стал чуть шире в плечах и выглядел гораздо увереннее.

– Привет, Лив.

Сердце предательски дрогнуло. Господи. Мне двадцать два года. Я взрослая девочка. У меня работа, отношения и съемная квартира. Ладно-ладно, отношений никаких нет… Но все равно нельзя реагировать на него, как школьница!

– Привет. – К счастью, голос прозвучал вполне нормально.

Тео наклонился и коротко обнял меня. Абсолютно по-дружески. Но чувствовалась деревянная неловкость. Интересно, она будет нас преследовать до конца жизни? Или когда-нибудь случившееся на бале-маскараде шестилетней давности все-таки забудется и притупится?

Я еще раз мысленно отругала себя. Шесть лет прошло. Пора уже было выкинуть все мысли об этом из головы.

– А ты совсем не изменилась, – сказал он.

– Врешь.

– Ну, стала чуть старше.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду старее, – хмыкнула я.

Тео улыбнулся и неловко взъерошил волосы, и именно тогда поверх плеча Тео я заметила второго друга.

Тимоте стоял чуть в стороне, держа спортивную сумку на плече. Высокий, широкоплечий. На голове – копна темных кудрявых волос, на лице – легкая щетина, словно он не брился пару дней. А из-под густых бровей в темных глазах все тот же насмешливый взгляд, который сопровождал его столько, сколько я его знаю.

– Здравствуй, заноза.

Я тяжело вздохнула.

– Как всегда, у тебя самое теплое приветствие.

Тим подмигнул, а Лукас громко простонал.

– Вы можете не начинать хотя бы в первые пять минут?

– Как скажешь, – хмыкнул Тимоте.

Он скинул с плеча сумку и принялся раздеваться.

– Жарко тут!

Действительно, видимо, папа включил отопление на максимум, боясь, что мы можем замерзнуть, потому что мне в длинной кофте с рукавами тоже было жарковато.

Тимоте схватил свитер за ворот и потянул ткань вверх. Футболка чуть задралась, открывая полоску загорелой кожи, дорожку темных волос и крепкий пресс.

Я резко отвернулась и почувствовала, как вспыхнули щеки. От неожиданности. Конечно, от неожиданности. От чего же еще?

Испугавшись, что кто-то заметит мою реакцию, я уставилась в окно.

Парни о чем-то переговаривались, но я не слушала. Меня спас папа. Он хлопнул в ладоши и произнес:

– Так, хватит стоять в прихожей. Проходите, надо прикинуть план действий! У нас впереди целая неделя.

– Звучит как угроза, – заметил Лукас.

– Для некоторых так и есть, – хмыкнула мама.

– Не переживайте, я выпущу всех живыми и здоровенькими. – Папа поиграл бровями и маниакально улыбнулся. – Только ведите себя хорошо!

Все в голос расхохотались.

Я вдруг поняла, что смеюсь вместе со всеми. Мои плечи содрогались, на лице сияла улыбка, и я прикрыла рот рукой, удивленная собственной реакцией.

Мы последовали за отцом в столовую, где он уже накрыл ужин.

Мимо меня прошел Тимоте и шепнул на ухо:

– Давно не слышал твой смех.

Нервная дрожь пробежала вдоль позвоночника, и улыбка медленно сползла с моего лица. Он прошел мимо, даже не заметив моей реакции, а я осталась стоять, растерянная от его слов.

Ужин получился именно таким, каким и должен быть ужин в первый вечер зимних каникул. Шумным. Теплым. Немного хаотичным.

На белоснежной скатерти горели свечи, отражаясь в бокалах золотистыми огоньками. В центре стояли блюда с запеченным мясом, картофелем и овощами, и в воздухе витал аромат розмарина и чеснока. Папа постоянно подливал всем вино, мама спорила с Тео о каком-то сериале, Лукас рассказывал очередную историю из своей жизни, активно размахивая вилкой, Тимоте отпускал комментарии, заставляя половину стола смеяться. А я сидела между мамой и папой и впитывала в себя этот вечер.

На какое-то мгновение мне показалось, что я вернулась в прошлое. В те времена, когда мы действительно собирались здесь каждую зиму. Когда никто еще не выбирал сторону. Когда наша семья была просто семьей.

– А помните, как Тимоте решил прыгнуть с крыши сарая на лыжах? – неожиданно спросил папа.

– Мне было десять! – тут же возмутился Тимоте.

– Это не отменяет того факта, что это была полнейшая глупость, – невозмутимо заметил Лукас. – Ты был маленьким идиотом.

Стол взорвался смехом.

– Я тогда сломал лыжи! – сверкая глазами, вспоминал Тимоте.

– Ты тогда сломал еще забор, – сообщил ему Тео.

– А потом соврал, что на него напал олень, – добавила мама.

Я рассмеялась вместе со всеми. Кажется, впервые за очень долгое время я смеялась так много и столь искренне. Наверное, именно этого папа и добивался. Чтобы мы хотя бы ненадолго перестали жить каждый своей жизнью. Чтобы снова оказались под одной крышей. Хотя бы на пару дней вспомнили, что мы семья.

Когда ужин подошел к концу и посуда была вымыта, я поднялась на второй этаж. Моя старая комната находилась в самом конце коридора. Открыв дверь, я замерла. Здесь тоже ничего не изменилось. Словно шесть лет назад кто-то нажал на паузу. Я поставила рюкзак возле кровати и подошла к окну. За стеклом медленно падал снег. Огни Межева мерцали внизу среди заснеженных улиц. Красиво. Именно поэтому мы всегда любили приезжать сюда зимой. Я уже собиралась задернуть шторы, когда взгляд случайно зацепился за что-то во дворе.

Кто-то стоял возле старой беседки. Тимоте. Он был один и смотрел на падающий снег, прислонившись спиной к деревянной балке. В правой руке он держал кружку, над которой поднимался пар.

Почувствовав мой взгляд, Тимоте поднял голову. Наши глаза встретились. Даже на таком расстоянии между нами я заметила знакомую усмешку. Тимоте отсалютовал мне кружкой, которую держал в руке. Я закатила глаза и тут же отступила от окна. Он прикалывался надо мной при любом удобном случае. Абсолютно невозможный человек.

Перед сном я подумала, что первый день пережила. Дом не спалили, в психушку никого не забрали, ножевых или иных ранений никто никому не нанес. Напротив, все прошло подозрительно хорошо. Тревожило меня только одно. Завтра папа собирался объявить нам об особой рождественской программе, которую подготовил. Почему-то мне казалось, что ничего хорошего меня не ждет. Особенно если в этой программе снова будут маски.

Потому что последний маскарад закончился… поцелуем.

Меня разбудили лучи солнца. За окном все сияло, отражаясь от снега так ярко, что приходилось щуриться. Потом взгляд упал на деревянные балки под потолком, старый шкаф у стены и кресло возле окна. В голове пронеслась мысль: «Я дома». А за ней – неуверенная: «Ну… почти».

С первого этажа донесся чей-то громкий смех. Затем голос папы. И еще чей-то возмущенный вопль. Кажется, семейное воссоединение продолжалось. Я натянула футболку и джинсы, быстро умылась и спустилась.

Столовая уже напоминала оживленный улей. Мама раскладывала круассаны по корзинкам. Лукас спорил с Тимоте о каком-то футбольном матче. Тео пил кофе и листал новости в телефоне. Папа стоял посреди комнаты с таким торжественным выражением лица, словно собирался объявить о собственной коронации.

Это меня сразу насторожило.

– Доброе утро, солнце мое! – радостно воскликнул он.

– С таким лицом ты либо выиграл в лотерею, либо придумал что-то ужасное.

– Почему сразу ужасное?

– Потому что я тебя знаю.

Лукас поднял руку.

– Я тоже голосую за вариант «ужасное».

– Поддерживаю, – добавил Тимоте.

– И я, – спокойно сообщил Тео.

Папа трагически приложил ладонь к груди.

– Как больно осознавать, что собственная семья совершенно не ценит мои старания.