Остальные выражают согласие с ней. Приоресса дает им время успокоиться и начинает снова:

– Очень скоро доказательство ее греховности стало очевидным, и, когда вскрылось, что монахиня носит в своем чреве плод порока, потрясенные девственницы сестринской общины, в возмущении всплеснув руками, набросились на нее, сорвали с головы покрывало и избили безо всякой жалости! Кто-то требовал привязать ее к дереву и сжечь. Кто-то кричал, что с нее надо живьем содрать кожу!

Элис прижимает ко рту четки, целует распятого Христа.

– Но милосердие возобладало, – успокаивает монахинь приоресса, – и грешницу заточили в темнице, приковав ее руки к стене, а цепи, коими были скованны ее лодыжки, просунули в окно и прикрепили к тяжелому бревну из тисового дерева, так что всю ночь она провела в растянутом положении. На следующий день монахини попросили каноников разобраться с юношей, который стал причиной всех этих бед. Одного из каноников – хрупкого паренька с девичьей фигурой – нарядили в одежду этой монашки и отправили в условленное место свидания в назначенное время. И, конечно же, там появился этот развратный юноша, он тут же обрушил свою похотливую алчбу на того, кого принял за послушницу!

Монахини снова ахают в ужасе.

– Сгорая от вожделения, он был словно жеребец перед кобылой. Но тут из кустов появились другие каноники. Они жестоко избили его палками, чем уняли его возбуждение.

Элис, не помня себя от страха, исступленно молится, падает на колени, пытается что-то сказать в свое оправдание, и все остальные монахини тоже что-то бормочут и бубнят нараспев.

Кэтрин думает только о бегстве.

Приоресса вскидывает руку, жестом веля всем угомониться.

– Ежели б на том все кончилось, – продолжает она, подняв вверх палец, – ежели бы на том все кончилось, сей яркий пример доблести в защиту непорочности, возможно, был бы предан забвению, но девы монастыря попросили каноников отдать им этого негодяя, якобы для того, чтобы допросить его со всем пристрастием. И когда он оказался в руках монахинь, их стремление вознаградить добродетель было столь велико, что они, положив юношу на стол, привели из темницы провинившуюся послушницу, сунули ей в руки кухонный нож и заставили ее лишить сие чудовище его мужеского достоинства!

Одна из монахинь вскрикивает. Элис вдруг наваливается на сестру Марию. Та шатается под ее тяжестью, не может удержать. Элис соскальзывает по ней на пол, с глухим стуком ударяясь головой о каменные плиты. Врачевательница спешит к Элис, монахини окружают лежащее на полу тело. Кэтрин делает шаг назад и, улучив момент, когда все столпились вокруг Элис, поворачивается и устремляется к двери. Приорессу, которая по-прежнему стоит за кафедрой, она даже взглядом не удостаивает.

Кэтрин распахивает тяжелую дверь и выбегает во двор, в холодные объятия дневного света. Краем глаза замечает сбоку колыхание темной материи. Делает два шага и вдруг чувствует, как голень разрывает жуткая боль. Она спотыкается и падает, растянувшись на снегу. Во рту – вкус крови. Кэтрин смотрит вверх и видит, как сестра Джоан, переступив через нее, поднимает дубинку и бьет со всей силы. И все, больше ничего не помнит.

Очнувшись, она понимает, что лежит на спине в одной из конюшен. Ноги ее привязаны к железному обручу, закрепленному высоко на стене. Сестра Джоан, нагнувшись, связывает ей руки над головой. Убедившись, что узел достаточно тугой, сестра Джоан продевает веревку через другой обруч за головой Кэтрин и натягивает ее, так что тело девушки отрывается от пола. Веревка врезается в запястья и лодыжки, но Кэтрин молча терпит боль. Сестра Джоан не увидит ее слез.

Джоан закрепляет веревку и на мгновение наклоняется к Кэтрин.

– Шкуру бы с тебя спустить, – шипит она, – как намеревались поступить с той монашкой.

Кэтрин чувствует, как немолодая монахиня шершавой ладонью резко проводит по ее ноге – от лодыжки до бедра, задирая юбку, так что та собирается в ворох вокруг талии. Дыхание Джоан становится более тяжелым. В следующее мгновение она поворачивается и уходит, заперев за собой дверь. Кэтрин всхлипывает, слезы скатываются к вискам, смачивая волосы. В конюшне мало воздуха и темно, отсюда не слышно звона колокола, который до сего утра регулировал распорядок ее жизни; она не знает, сколько уже времени здесь находится. Кажется, целую вечность. Она успевает дважды сходить под себя прежде, чем дверь снова отворяется и конюшню освещает пламя двух свечей. Две монахини – одна из них Джоан – расступаются, пропуская приорессу.

Та брезгливо принюхивается.

– Сестра Кэтрин, – молвит она, – наше сестринство в крайнем возбуждении, не может решить, как поступить с тобой за тот страшный позор, что ты навлекла на нашу общину.

Кэтрин пытается ответить, но у нее сдавило горло.

– Я просила их, чтобы тебе позволили покинуть монастырь, – продолжает приоресса, – идти своей дорогой по белу свету, а мне отвечают, что, изгнанная из обители, ты навлечешь на нас еще больший позор.

Молчание. Приоресса в раздражении смотрит на Кэтрин.

– Дитя, та монашка из Уоттона кричала, – говорит она, – кричала, чтобы ее подвергли бичеванию. Кричала, что она заслуживает наказания! А ты молчишь, будто твой грех не заслуживает ни порицания, ни бесчестья.

– Святая мать, – шепчет Кэтрин, наконец-то обретя голос. – Я сказала канонику всего три слова. Он пришел мне на помощь, когда за стенами обители за мной гнались всадники. Если б не он, меня бы уже не было в живых.

– Ха! Даже сейчас в твоих устах резвится дьявол, дитя мое! Ведь ты ни словом не упомянула нашу сестру Элис.

Кэтрин непроизвольно издает судорожный вздох. Она не хотела упоминать Элис, не хотела навлекать на нее неприятности, не хотела, чтобы ее хулили и наказывали.

– Сестра Элис вообще ничего не сказала канонику. Ни слова! Она даже не смотрела на него!

– Зато каноник на нее смотрел! Сегодня она всю ночь будет молиться в часовне, тысячу раз прочтет «Верую», а утром исполнит твою покаянную обязанность – отнесет ведро из моей кельи к навозной куче…

– Нет!

Кэтрин извивается, но приоресса внезапно подступает к ней, широким лицом заслоняя от Кэтрин все вокруг. Дыхание у нее зловонное.

– Нет? – повторяет она. – Нет? Ты осмеливаешься указывать мне?

– Святая мать, нельзя посылать Элис к реке. Те всадники будут там. Я это знаю! Они будут ее поджидать. Умоляю вас, ради всего святого!

Голос ее переходит в крик. Громко хлопает дверь.

Ночь длится бесконечно. Кэтрин раза три-четыре приходит в сознание, но лишь на несколько мгновений, и каждый раз надеется, что она очнулась от кошмара. Под утро она просыпается оттого, что кто-то, появившись в дверях, выплескивает на нее ведро воды. Она резко выгибается, потягивается (мышцы за ночь свело), отчего веревки еще глубже врезаются в раны на запястьях и лодыжках. Рядом стоит сестра Джоан. Ножом она обрубает веревку, которой руки Кэтрин привязаны к стене. Кэтрин падает на пол, но не вскрикивает: сил не осталось. Она лежит на полу, когда появляется приоресса. Та подходит и снова окидывает ее взглядом.

– Жива? – спрашивает приоресса.

Джоан поддевает Кэтрин носком деревянного башмака.

– Жива.

– Поднимай ее. Пусть отнесет два ведра воды в лазарет. Там для нее есть работа.

Приоресса уходит, а Джоан поднимает Кэтрин, подхватив под мышки.

– Шагай, – командует Джоан.

Она убирает руки, и Кэтрин падает на пол. Джоан снова пытается ее поднять, но она опять падает: ноги ее не держат. Джоан волоком тащит Кэтрин из конюшни. Кровообращение постепенно восстанавливается, Кэтрин вскрикивает и от боли снова валится на пол. Сестра Джоан ее то тащит, то толкает и наконец с трудом вытаскивает во двор.

Занимается рассвет, идет дождь. Снег превратился в слякоть.

Сверху раздаются размеренные удары колокола, звучат как погребальный звон. Кэтрин поднимает ведро из колодца так медленно, что сестра Джоан теряет терпение и принимается ей помогать. Вместе с Кэтрин переливает воду в два ведра поменьше и даже помогает ей встать на ноги. Но затем, идя позади Кэтрин, осыпает ее ругательствами, обзывает дьяволицей, блудницей и более ужасными словами.