Самого настила почти не видно под мешками, бочками, тюками и всевозможными деревянными приспособлениями непонятного назначения. По краям лежат смотанные канаты, парусина, два огромных проржавевших якоря. В одном углу сидит на перевернутом ведре темнокожий человек, греет руки над тлеющим огнем, разведенным в центре широкой каменной плиты. Другие матросы, бездельничая у веревочных ограждений, рассматривают новоприбывших. Матросов человек семь или восемь, все жилистые, на вид – кровожадные дикари.

– Вы там вон располагайтесь, если ума хватает. – Кобэм кивает на дощатую дверь ниже палубы на корме парусника.

– Очень хорошо, – говорит продавец индульгенций. Он пробирается по палубе к указанной двери и с трудом ее открывает. В лица им ударяет жуткий смрад, еще более сильный, чем зловоние моря: дьявольская смесь блевотины и уборной.

– Ночью здесь на палубе чертовски холодно, – добавляет Кобэм с ухмылкой.

Снова начинает сыпать снег, на шляпе продавца индульгенций оседают жирные мокрые снежинки. Кэтрин смотрит на пристань, туда, где в сумеречной мгле исчезает мул. Парнишку, который уводит животное, останавливают два монаха в черном облачении. Бенедиктинцы.

– Давайте зайдем в каюту, – предлагает она.

– И то правда, – соглашается продавец индульгенций, перехватывая ее взгляд. – Ignis aurum probat, miseria fortes viros[42].

Свет в каюту проникает через щели в планках окна, пол сырой, на стенах – давно затвердевшая корка грязи. Продавец индульгенций закрывает за ними дверь. Они все задерживают дыхание.

– Нам нужно посидеть здесь до отплытия, пока корабль не увезет нас подальше от монахов, – говорит продавец индульгенций. Он смотрит через щель в окне.

– Или пока капитан не сдаст нас, – добавляет Кэтрин.

– Увы, – соглашается с ней старик, – похоже, он и впрямь готов мать родную продать. Но я заплатил ему только половину того, что с нас причитается. Пообещал, что вторую половину отдам после того, как он благополучно доставит нас в Кале, где меня, сказал я, встретят с деньгами товарищи по ремеслу. Он не выдаст нас братьям-монахам, пока не получит свои деньги, но, поскольку ему известно, что нас разыскивают, наше путешествие может быть сопряжено с еще большими трудностями и обойтись нам дороже, чем мы рассчитывали.

Они сидят в смрадной темноте, прислушиваясь к голосам извне. Наконец наступает тишина. Монахи, судя по всему, ушли.

– Хвала Господу, – вздыхает продавец индульгенций. В темноте видны только белки его глаз.

За дверью раздаются чьи-то шаги на трапе, крики, снова шаги и снова крики. Парусник внезапно вздрагивает, кренится, оживает. Кэтрин импульсивно хватает Томаса за руку и чувствует, как он цепенеет.

– Отчаливаем, – объясняет продавец индульгенций. Над ними на корме разносится зычный голос Кобэма, словно он подбадривает матросов: «Раз, два, взяли!»

Кэтрин отпускает руку Томаса как раз в то самое мгновение, когда продавец индульгенций прижимает к щекам ладони.

– Боже милостивый на небесах! – восклицает он.

– Что? Что такое?

– Мы не сделали подношения святому Николаю, – отвечает старик. – Не принесли ему дар, чтобы в путешествии нам сопутствовала удача.

Восточный ветер гонит большие волны с пенящимися гребнями, они перекатываются под караккой, приподнимая парусник и бросая его ближе к подветренному берегу. Капитан Кобэм, в низко надвинутой на лицо кожаной шляпе, стоит на кормовой палубе, широко расставив ноги, и бранится что есть мочи.

– Черти в преисподней! – ревет он. – Будьте вы прокляты!

Продавец индульгенций и Томас сидят на корточках рядом и, опустив головы между ног, ободранными ладонями цепляются за кренящийся борт.

– Мы разобьемся! – кричит старик, перекрывая вой ветра. – Нужно было заказать мессу, сотню месс.

Его снова рвет, и он вытирает рот тыльной стороной ладони. Роберта Дода тошнило всю ночь, и от натуги он обессилел. Лицо его пожелтело, глаза налились кровью, борода пропиталась слизью, которую не смывает даже дождь.

К вечеру он слабеет настолько, что не может сидеть. С помощью Кэтрин и юнги Томас переносит его в каюту и укладывает в грязный гамак.

– Пресвятые угодники, – стонет старик, – разве я мало страдал? Мне посоветовали принять целебную ванну. Сказали, это поможет. Я велел служанке – она хорошая девочка – утопить новорожденных щенков-фокстерьеров. Потом велел выпотрошить несчастных и, Jesu Christe, сварить из них суп. Да. Суп. Суп из собак. На целую ванну. В которой я мокнул четыре часа с двумя…

Все его существо снова сотрясает рвотный спазм, но наружу уже ничего не выходит: желудок пуст.

– …с двумя шкурами недавно освежеванных козлят. Одну положил на голову, другую – на грудь, чтобы не подхватить простуду. Мне сказали, что этого будет достаточно, что я исцелюсь, но куда там. Нет. Господь желает, чтобы я умер от морской болезни.

– Капитан говорит, от морской болезни еще никто не помер, – вставляет юнга, задержавшись в дверях каюты, чтобы хоть немного побыть не под дождем.

– Только мысль о смерти и не дает мне умереть, – стонет продавец индульгенций.

Юнга смеется и спешит прочь, балансируя на покатой палубе. Дверь в каюту с грохотом захлопывается.

– Хороший парнишка, – говорит продавец индульгенций. – Чем-то похож на моего мальчика.

– У вас есть сын?

– Похоронил его три года назад, – качает головой старик. – Чума.

Непогода буйствует еще два дня. Парусник выдерживает шторм, и, когда дождь прекращается, жизнь на палубе возобновляется. В вышине парят чайки – белоснежные крылья на фоне синего неба. Светит солнце – ласкает теплыми лучами кожу, хоть до костей и не прогревает. Кок разводит костер на своей каменной плите и варит похлебку из рыбы, которую наловил юнга. Судно по-прежнему бросает на волнах, но команда принимается чинить паруса. Все, что промокло, сушится, в том числе и продавец индульгенций.

На следующий день земля по правому борту удаляется, на горизонте появляются корабли. Вода под носом парусника меняет цвет, становится как пенящееся пиво. В ней плавают обломки бочек, перья, грязные камыши, дохлая собака.

– Плывем через эстуарий, – объясняет юнга, показывая куда-то на запад. – Там Лондон.

Капитан Кобэм теперь более бдителен, велит юнге вскарабкаться по вантам на грот-мачту и оттуда вести наблюдение.

– Пиратов боится, – тихо объясняет продавец индульгенций. – Еще одна беда, которой теперь приходится опасаться.

Томас рассеянно хмыкает. Ему кажется, он вообще не спит с тех пор, как покинул монастырь, ибо каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он представляет Райвена или его телохранителя-великана в тот самый момент, когда верзила готовится выдавить ему глаз. Или вспоминает гибель декана в клуатре. И все эти образы оживают, как будто те события происходят теперь, а не случились несколько дней назад. И каждый раз он резко просыпается с гулко бьющимся сердцем и видит, что у него сжаты кулаки.

Он пытается молиться об избавлении от этих снов и просит Господа отомстить от его имени. Но, произнося молитву, невольно воображает себя избранным орудием Господа. Представляет, что находит Райвена, как предлагал это сделать продавец индульгенций, и вступает с ним в поединок: бьет его, режет, топчет, ломая кости, терзая плоть. И каждый раз ему приходится унимать свои фантазии, успокаивать себя и возвращаться к молитве.

Продавец индульгенций, сидя рядом с ним на тюке, вздыхает.

– Представляю, как ей тяжело, – говорит старик, кивая в сторону Кэтрин. Та стоит к ним спиной в носовой части парусника. – Сбежать из монастыря, чтобы оказаться в самой гуще толстокожих мужланов.

Не отвечая, Томас снова бросает взгляд на Кэтрин. У той спина прямая, плечи напряжены.

– А что ты, брат Томас? Вернешься в свою обитель?

– Когда-нибудь вернусь, – молвит он. – Там хорошо.

– Хорошо-то хорошо, – соглашается продавец индульгенций, – только, сдается мне, эта хорошая жизнь продлится недолго.