Поэзия и драматургия. Страница 141

1957 год. В венской гостинице случайно встречаются бывший нацист и бывшая заключённая концлагеря. Пробудившиеся воспоминания как палача, так и жертвы разжигают между ними странное, противоестественное влечение, которое психоаналитик назвал бы садомазохизмом. Когда эти двое пытаются возродить свои отношения, товарищи нациста, служившие с ним в войсках СС, начинают их преследовать.

Верочка, корябеда, турецкий барабан. Абсурдопереводчица, вездесука, краснобайка-задушевница с тридцатилетним стажем. Не стесняется носить тяжелый крест с легкими юбками. Территория победившего распиздяйства. Сложный творческий гибрид, и во лбу звезда горит. Мать-основательница, идеолог и почетный член всемирного проебольного движения; учредитель и генеральный директор Московского Проебанка. Серебряный призер, позер и стриптизер. Звезда Большого Секса в изгнании. Любо, но дорого. Заморачивается. Большая и Бешеная. Как выскочит, как выпрыгнет, и полетят клочки по закоулочкам. Буря и натиск. Хрусть - и пополам. Паста карбонара, двойной мохито и сразу счет, пожалуйста. Центровая, с запросами, чё сказал щас, а, чё сказал? Детеныш Годзиллы, Бурный Гений, Отрезанный Ломоть; мало не покажется. Маленький Мук отечественного шоу-бизнеса. Не спит по ночам. Страшно ищущая. Как доедешь - позвони.

В настоящий сборник великого итальянского писателя Франческо Петрарки (1304 – 1374) включены сонеты и избранные стихотворения "Книги песен" своеобразного поэтического дневника, посвященного любви поэта к Лауре, и "Автобиографические письма".

Пьеса Л. Славина «Интервенция» появляется в театрах страны спустя три года после романа «Наследник». Пьеса эта, кажется, ничем не подготовленная в отечественной драматургии, дерзкая, карнавально яркая, порой резкая до плакатности и гротеска, наивная и правдиво точная одновременно, не имевшая подражании, гак и стоящая на особицу, – она и сегодня живая и сущая.

Сейчас начнется необычное и, я бы сказал, сложное представление. Хотя речь пойдет о простых людях Будапешта. О людях из Будапешта, у которых волосы шевелятся при чтении «Собора Парижской богоматери», но которые, пожалуй, ни разу не испытали такого, излагая историю своей жизни… Речь пойдет о людях из Будапешта, говорю я, и не моя вина, что жизнь, которую я рисую, оказалась шире рамок, определенных человеческой мудростью и тысячелетним опытом.