— Привет еще раз, Ев.

Женька. Все такой же жизнерадостный, хоть и чувствовалось странное смущение. Будто он хотел водопадом вылить на меня какую-то информацию, но не знал, какой подход тут нужен.

— Что? — поубавив шаг, поинтересовалась я.

— Погода отличная, — констатировал факт друг детства.

— Неплохая, — дежурно согласилась я.

— Куда идешь?

— Домой, — мое терпение начало постепенно убавляться. — Что за идиотский вопрос?

— Прости… — парень максимально смутился и совсем потерялся. — Я хотел спросить.

— Валяй.

— Ты с Лесей общаешься?

Этого еще не хватало… Нужно было приходить по отдельности.

— Не очень, — отозвалась я. — А что?

— Я видел вас вместе утром. Все-таки общаешься…

Отлично. Через шесть часов после знакомства с ней начались проблемы.

— Допустим, — вздохнула я, пытаясь подвести того к нужному моменту.

— Я, наверное, не должен… Точнее, мы с тобой друзья ведь. Ну, детства, все такое…

— Мы не виделись, по крайней мере, больше пяти лет, — скептически заявила я.

— И все равно, — уверил меня Женя. — Это ничего не меняет. В общем…

— В общем?.. — уставившись в ожидании, замерла я.

— В общем, Леся мне очень нравится. Безумно. Уже год. Мы учимся в параллельных классах уже несколько лет, но подойти и пообщаться просто нет смелости. Знаешь, мне кажется, что таких девушек уже просто нет — она красивая, скромная, порядочная. Короче, идеал идеалов.

В принципе, этого стоило ожидать, начиная с идиотского вопроса про погоду.

— А от меня ты чего хочешь?

— Как чего? — возмутился Женька и насупился. — Содействия.

— У нее есть подружки, которые с ней общаются гораздо теснее, чем я.

— Но им я не доверяю.

— Им нет, значит… — самодовольно ухмыльнулась я и продолжила свой неспешный путь.

— Естественно. А тебе — другое дело. Мы же друзья.

— Детства, — вновь возразила я.

— Вот именно! — воскликнул парень.

Я и не знала, что он стал настолько невыносим.

— Ладно, — я вновь остановилась, желая наконец отвязаться от него. — Чем смогу, тем помогу. Но я не уверена, что тебе все это на пользу.

— Ревнуешь, что ли? — усмехнулся парень и ширнул меня локтем в бок.

— Чтобы заревновать, надо еще полюбить. В общем, мне пора. Не ходи дальше за мной.

— Так ты поможешь? — Женька запустил пальцы под черную свисающую шапку, почесав затылок. Наконец-то он остановился и прекратил тащиться за мной.

— Чем смогу, говорю же, — ответила я, утомленная всей этой беседой.

— Я напишу «ВКонтакте», и мы все еще обсудим! — крикнул друг детства вслед.

Я не ответила, а двинулась в сторону того самого переулка, где утром нас с Лесей едва не убила бабка. И чего Женька привязался? Знал бы он эту девушку из разряда тех, которых «не осталось». Он, наверное, таких ругательств-то не слышал, какие она юзает. Слепой и влюбленный, мать его. Своих проблем хватало, так затесались еще две.

Ева, Ева, что вообще происходит? И как тебе остановить этот локомотив хрени, творящейся вокруг тебя?

Крепись.

8. Ева и что-то очень странное

Иногда мне казалось, что я сдаюсь. Нет, одно дело — бросить решение задачи по математике, если никак не можешь понять ее, вырубить игру, если трудно пройти очередного босса, или дропнуть книгу на середине, если погиб твой любимый персонаж. Другое дело — сдаться, если не понимаешь, что делать со своей жизнью дальше. Плыть по течению и ждать, когда бурная река существования прибьет тебя к какому-нибудь берегу, где можно будет, смирившись, обосноваться? Бороться тяжело, а особенно тогда, когда не знаешь, что делать, если победишь.

Ночью мысли не отпускали меня. Я рефлексировала до изнеможения, каждые пять минут переворачивая подушку прохладной стороной. Закрывала глаза, а веки трепетали, никак не расслабляясь. Напряжено было и тело. Меня будто колотило мелкой нервной дрожью. Видимо, я была склонна к депрессиям, и это губительное свойство передалось мне от матери. Я думала обо всем: об Алесе и ее странностях, о Женьке и его идиотской просьбе, об отце с его странным желанием делать нашу жизнь лучше и, конечно, об Артеме. Тут уж я совсем начинала ворочаться под натиском вопросов. Я прекрасно понимала, что он пытается внести свой лейтмотив в мою жизнь не просто так. И теперь все ассоциировалось с ним — курение, дорога из школы домой, запах кофе, автомобили и даже собственный дом. Не сделает ли он мне больно? Не изменит ли жизнь в худшую сторону? Хотя куда уж хуже…

В конце концов, к трем часам ночи, не выдержав балагана в своей голове, я провалилась в сон. И казалось, что я поспала всего минуту в тот момент, когда в мою комнату зашел отец и, предупредительно растолкав, поинтересовался:

— Ева, ты не проспала? Почти восемь. Разве ты успеешь в школу?

Я с трудом разлепила веки.

Спасибо, что хоть свет не стал включать.

— Я плохо чувствую себя. Наверное, заболела. Горло режет, — соврала я, вновь закрывая глаза.

Обычно я не проявляла особенной лени, на занятия ходила регулярно, хоть и без удовольствия. Поэтому папа поколебался и ответил:

— Конечно, оставайся. Я уезжаю по делам до обеда. Привезу тебе что-нибудь от простуды. Покопайся на кухне: там должны таблетки остаться.

— Конечно, — невнятно пробормотала я.

Сквозь непрекращающуюся дремоту я ощутила отцовский поцелуй на лбу. Затем полоска света, проникавшая из коридора в мою комнату, исчезла: папа закрыл дверь.

Ничего не хотелось, кроме как добровольно отдаться зыбкой трясине сна. И моментально я так и поступила.

***

Вновь глаза я открыла около десяти утра. Сквозь узкие щели в плотных занавесках в комнату просачивались лучи февральского солнца, стрелами втыкаясь в глаза. От безнадеги я накрылась одеялом с головой, но через несколько минут, очнувшись, выползла во внешний мир как гусеница. Только я все еще была отвратительным ползающим существом — бабочка из меня так себе.

Ну, здравствуй, незапланированный выходной.

Вскоре я приняла душ, позавтракала под кривляние ведущего на музыкальном канале, убралась на кухне, затем — в гостиной. Я привыкла работать по дому в одиночку: отец редко поддерживал меня в этом, так как работал почти на износ. Но иногда я представляла, как быстро и весело проходила бы уборка, будь со мной рядом мама.

Я не помнила ее. Совсем. О том, что у меня была мать, напоминали только фотографии, сделанные давным-давно на пленочный фотоаппарат. Я часто садилась в кресло, на колени положив старый альбом. И там я видела ее — женщину с прямыми, как водопад, медными волосами и улыбкой, которая вскрывала меня, как консервный нож банку. И я роняла слезы на желатиновое покрытие снимков, трясущимися руками зажимая их края. Я не верила, уже много лет не желая признавать того, что у меня нет матери. Мне казалось, что это несправедливо, неправильно и абсолютно жестоко. Я любила ее, но при этом ненавидела. Ох, когда я попаду в ад, тогда точно с ней поквитаюсь.

На мне до сих пор болталась безразмерная футболка, которая после влажной уборки тоже по неаккуратности стала влажной. Я отправилась в свою комнату и, остановившись перед шкафом, стянула с себя вещь, в которой обычно спала. И все было как обычно, если бы в зеркале я не заметила на шее какое-то пятно. Наклонившись, я потерла его пальцами, и оно тут же поддалось, исчезло. Но мои глаза скользнули ниже артерий. В зеркальной глади я увидела саму себя, почти полностью обнаженную. Никогда не интересовалась, если честно, своим телом, а сейчас будто увидела его впервые. Худая девочка с бледной, почти как молоко, кожей, бледными веснушками и волосами, спадающими на небольшую грудь. Ладонью я коснулась темноватых сосков, заметив, что те напряглись, затем скользнула ниже, к животу. У меня была тонкая талия, выступающие ключицы и острые кости бедер, чуть ниже от которых вьющимся пушком спускались волосы, укрывающие самое сокровенное женское начало. Я смутилась — даже покраснела. Но лишь в этот момент ко мне пришло осознание того, что я взрослею. И это тело уже не принадлежало грубой девчонке, которая когда-то играла в войнушку наравне с неугомонными парнями. Это было тело юной, но взрослеющей девушки. По коже пробежали мурашки, но я продолжала пристально разглядывать себя: оборачивалась, глядела на спину, изгиб позвоночника, спускающийся к пояснице, затем вновь трогала грудь и недоумевала, как я не могла раньше этого не замечать.