Он заметил возле машин офицера – и снял его, потом пугнул – теперь из автомата – для порядка тех, кто слишком смело перебегал от крайней хаты к ручью, не попал, конечно, но это его не огорчило, и он замурлыкал под нос: «Будешь ты моей! Будешь ты моей!..» – любимая песня (эти слова – единственные) любимого капитана Сада, который позволял себе такую вольность только в бою.

На дороге разорвалась граната. И еще одна – за спиной. И уже начинали обходить и слева и справа.

«Будешь ты моей!..»

Он сел – и пули защелкали по кустам, отбивая у фрицев охоту к самодеятельности.

Патронов у него было довольно. Успеть бы все извести.

Коля сказал:

– Пусть у тебя не болит голова, товарищ капитан. Дай мне две пушки, и я тебе покажу, как это делают люди.

Весь расчет зависел от Володьки Харитончука. Но тот был точен до секунды, и фашисты в вездеходе услышали взрыв именно тогда, когда было надо, и стали тормозить соответственно; не сразу, но резко, – и развернуться не успели, потому что из-под небольшой кучи соломы при дороге поднялся Коля – в каждой руке по «парабеллуму», – спокойно подошел и спокойно «показал, как это делают люди».

Разведчики окружили вездеход, вытаскивали трупы фашистов, натягивали на себя их куртки и каски.

Капитан Сад обнял Мхитаряна.

– Прощай, Норик! Не давайся им живым. Графа не потеряйте.

– Прощай, брат! Будь спок, джан, я им тут устрою полнокровный филиал центрального берлинского кладбища.

– Не давайся им живым!

– Прощай!..

Вездеход сорвался с места, спокойно вкатился в зигзагообразный проход в баррикаде – и помчал по дороге, оставляя за собой высоченный султан пыли.

Километр до замка… шестьсот метров… триста…

Замок поднимался им навстречу, и уже были ясно видны солдаты возле ворот, и солдаты на башне, и головы над стеной. Немцы слушали далекие взрывы гранат и стук автоматного боя и почти не обращали внимания на приземистый вездеход. «Нас мало, нас слишком мало, чтоб им могла хотя бы почудиться опасность, исходящая от нас!» – понял капитан Сад. Но тут же он увидел, как неторопливо открылись с обеих сторон от ворот темные щели амбразур. А потом оттуда чуть выдвинулись хоботки крупнокалиберных пулеметов, и казалось, что они упираются прямо в грудь.

18

Вездеход уже завершал второй круг по двору.

Он еще что-то кричал перед этим, но что именно – не помнил, тут же и забыл, а Боря Трифонов не услышал, потому что как раз в то мгновение слева от них – ну совсем рядом, кажется, и рукой дотянуться можно, – сразу в двух окнах первого этажа показались эсэсовцы с автоматами, и один даже стрелять приготовился, однако не выстрелил, может быть, принял этих парней в вездеходе за своих. Промедление было ничтожное и в другое время ничего бы не решило, но Боре Трифонову и того было довольно. Он как-то немыслимо вывернулся – и пулемет ударил в окна и смел гитлеровцев на пол. Дульное пламя опалило Сашкино лицо, слева брызнули осколки кирпича, да так больно, в кровь, наверное, посекли, но он не выпустил баранку и глаз не зажмурил. Вцепившись в руль, Сашка орал что-то, и не слышал себя, и Боря Трифонов его не слышал – не до того ему было: эсэсовцы выскакивали то тут, то там, как марионетки в кукольном театре, да так близко все, что пули расшвыривали их, как удары оглобли. Но потом вездеход вдруг снова оказался в том же тупичке, где они чуть не врезались в стену при первом заходе, и опять их окружила тишина и пустота.

– А черт его знает!..

Он действительно понятия не имел, как это делается, и ответил автоматически. Но тут же до его сознания дошел смысл вопроса, его круглое лицо перекосилось от ярости, глаза выпучились и подбородок дернулся раз и другой, выдавая то невероятное и впустую затраченное усилие, с которым Боря Трифонов хотел возвратить лицу выражение невозмутимости.

– Да ты сдрейфил небось?

– Балда, – огрызнулся Сашка. – Мы на нем посреди двора – хуже мишени.

– Вперед!..

Вездеход продрал по кирпичной стене сарая еще одну борозду, рядом с первой, причем жесткое угловатое крыло лопнуло по сварному шву и задралось; опять их осыпало коричневой пылью, и борт обжег огнем. Вездеход отшвырнуло к противоположной стене, Сашка его выровнял, и вот они уже катят узким коридором вдоль окон, и уже раскрывается перед ними двор. И Сашка чувствует, как десятки стволов целят ему в спину.

– Ага!.. – закричал Боря Трифонов, рассекая пространство до ворот четкими тугими ударами выстрелов, словно забор поставил. Один из эсэсовцев, перебегавших двор, энергично кувыркнулся через голову, но свалился уже мятым кулем. Другой откатился к стене, медленно сел; на это, видать, пошли все его силы, потому что автомат он уже не смог поднять и выстрелил несколько раз, упирая его магазином в землю.

Сашка ничего этого не видел, не до того ему было: вездеход рванулся из его рук, чавкая разорванными покрышками, и потребовалась вся Сашкина сила, чтобы снова подчинить машину рулю и объехать тело Капто, лежавшее на полдороге между парадным крыльцом и тупорылыми грузовиками с брезентовыми фургонами. Это опять удалось Сашке, как и в предыдущие два раза, и он даже почувствовал какое-то удовлетворение и прилив уверенности, хотя опять, как и в те два раза, мгновенно взмок, и пришлось шваркнуть рукавом по лицу, а то больно уж глаза заливало.

Потом они вырвались из теснины на простор большого двора, заковыляли по клумбам, переваливаясь с боку на бок. В борт глухо ударило градом. Сашка удивленно смотрел, как на чисто выкрашенном капоте появляются серые пятна, как ломает и рвет краску на вмятинах – и вдруг понял, что это пули.

Потом они оказались возле автоматчика, который сидел под стеной, и Сашка старательно объехал его непомерно длинные ноги в коротких сапогах. Немец все еще держал автомат, но уже ничего не видел и не соображал. Полузакрытые глаза его закатились, рот был заполнен языком, он пытался облизнуть губы, и кожа у него ниже подбородка то вспухала, то опадала, как у жабы.

Сашка опять плыл в абсолютной тишине.

Это чередование восприятий было похоже на игру с биноклем: то посмотришь в объектив – и мир словно отбрасывает от тебя в глубокий колодец, свертывает туго, как пружину, так что не видишь частностей и в сознании отпечатывается лишь образ усилия, которым был деформирован мир; то посмотришь в окуляр – и какая-то деталь заслонит все остальное, вытеснит все остальное – необыкновенно отчетливая и непомерно значительная.

Он чувствовал, как вездеход всем корпусом отзывается на каждый выстрел Бори Трифонова, видел, как ходит в кожухе ствол, как тянутся к ним из окон хлесткие светящиеся пунктиры. Двор был пуст, ради этого они и крутили здесь, принимая на себя удар сразу всего гарнизона: они не давали фашистам соединиться для общих действий; они навязали себя фашистам как цель; они стали психологическим порогом для охраны, которая задалась целью убить именно их, и на этом теряла секунду за секундой.

Стальной зверь – ковыляющий, неловкий – кружил по двору, завораживая охрану, своей активностью убеждая в целесообразности охоты. Но ни Сашка, ни Боря Трифонов не думали об этом. Сашка больше всего боялся перевернуться или врезаться в стену. Борьба с вездеходом поглотила его внимание и силы. На большее не хватало. Сашка тянул вперед шею, высматривая дорогу, смешно выпячивая подбородок. Он старался изо всех сил, он видел, что и Боря старается, и это полнило его уверенностью, что они все делают правильно.

Боря Трифонов видел больше. Он был опытней и схватывал одним взглядом и сразу оценивал всю ситуацию. Уже во время второго круга по двору он понял, что сейчас важнее не прицельный огонь, а сдерживающий – и на этом выгадал несколько секунд; их хватило, чтобы дать еще две-три короткие очереди туда, где в этот момент пытались высунуться фашисты.

Пулемет был турельный: стрелять удобно – если на открытой местности; здесь же это превратилось в муку. Хорошо – Боря был невелик ростом и ловок. Он летал вокруг пулемета, чуть ли не с капота стрелял, если враги появлялись сзади.