бом общем вагоне – где угодно. Более того, каждый человек, которому эта
песня поется, прекрасно знает, что я у тебя не одна. Но все срабатывает.
Ю. К.: Но вот Визбор и Высоцкий. Почему у Высоцкого всенарод-
ная любовь?
М. Н.: Нет, это очень мило. Визбор – это человек, которого нужно
ценить, уважать, потому что ему в жизни жутко теплоты не хватает, ему
нужно это тепло.
Ю. К.: Ну а Володе?
М. Н.: А у него мощность страшная! У Визбора никогда не было та-
кой мощности. Высоцкий – чрезвычайной мощности явление, что и гово-
рить! Более того, его уровень включенности в то, что он пел – это просто
невероятно.
Ю. К.: Без Высоцкого не обходилось ни одного дня.
М. Н.: Я не могу сказать, что Высоцкий обличал.
Ю. К.: Нет!
М. Н.: Нет! Я, например, никогда не любила Галича. Я понимаю, что
это очень остроумно. Я вообще не люблю людей, которые начинают ко-
выряться в наших коробках, обличать, понимаешь ли.
Ю. К.: У него мещанская ирония, понимаешь.
М. Н.: Ну не знаю.
Ю. К.: У него и материал другой был. Не общероссийский.
354
М. Н.: Но никто из них никогда не достигал таких мощностей, как
Высоцкий.
Ю. К.: У Высоцкого такая разная любовь была, яростная любовь
была. У него же разные любови были: « Я поля влюбленным постелю…»
М. Н.: Но, если уж на то пошло, его безумная ярость, надрыв – это
же просто как народная песня! Все эти кони.
Ю. К.: И у Есенина был надрыв.
М. Н.: Да. А Есенина мы тоже любили, потому что он был русский
человек – никуда не денешься.
Ю. К.: Очень хорошо Гандлевский написал о Есенине статью.
М. Н.: У него, кстати, лицо прелестное.
Ю. К.: У Есенина?
М. Н.: Да.
Ю. К.: Ангел!
М. Н.: Такое русское.
Ю. К.: У Высоцкого очень красивые линии лица. И даже, когда он
умирал, есть такая запись на телевидении (он пришел, видимо, у него
«отходняк» был, ему какие-то уколы поставили). И он спел песню – очень
тяжело спел, – а потом стал петь, то ли «Кони», то ли еще что-то, и он
стал забывать слова. И у него слезы на глазах. И в этот момент он был на-
стоящий поэт. Именно тогда, когда не смог спеть песню до конца.
М. Н.: Тут еще то, что было понятно, что он ненадолго. Эта всегда
очень заметно.
Ю. К.: Ему сорок было?
М. Н.: Так ему сорок и было. То, что ненадолго, это всегда люди
видят. Ю. К.: Майя, расскажи о себе. То есть родилась там-то, прожила
там-то… Чтобы потом тебя не мучить по телефону, не дергать.
М. Н.: Божьим промыслом, кстати, было сказано у Чаадаева в «Апо-
логии сумасшедшего»: «Все было так, как было по Божьему промыслу».
Так что это очень существенно. Поскольку ты рассуждал о замысле и
промысле, это очень существенно.
Так вот по этому самому промыслу так получилось, что у меня две
родины, которые я, Слава тебе, Господи, с благодарностью восторженно
принимаю, и не от одной не откажусь. Они обе мои, ибо мама моя от-
туда – из Крыма, отец мой отсюда. Отец ничего другого не признавал.
Сестра моя Ирина родилась еще там, в Севастополе.
Ю. К.: Она на сколько тебя старше?
М. Н.: На три года. А я привезена сюда за 3 месяца до родов. Запи-
сали, что я родом из Севастополя, но родилась я в городе Свердловске.
355
Ю. К.: А Боря помладше…
М. Н.: А Боря через год после меня родился. История абсолютно та-
кая, как с моим отцом. Мама ходила ужасная, совершенно умирала, про-
падала, а ей сказали, что ни на какого ребенка надеяться нельзя – ничего
не будет. История совершенно повторилась.
И я как сразу родилась, так и бабушке моей на руки попала.
Ю. К.: А где вы жили?
М. Н.: Жили мы тогда на улице Розы Люксембург, 59. Я жила в са-
мом красивом, фешенебельном, в самом жилом и теплом районе Екате-
ринбурга. Наша улица была самая красивая в городе. Рязановские особня-
ки, дом Железнова, два особняка Панфилова, особняк Блохиных, старый
пивоваренный завод, Царский мост. Притом это был кусок города совер-
шенно потрясающий, ибо только там были целые мостовые и тротуары.
Мостовые были из черной брусчатки, и поскольку по ним ездили, они
выглядели, как лощеная кожа: отливали нефтяным блеском. А тротуары
были, поскольку особняки богатые (в городе Екатеринбурге, чем богаче
особняк, тем богаче тротуары), из громадных плит, да еще и с тумбами.
И мы жили в таком каменном городе, а поскольку в городе было чрез-
вычайно мало машин, мы с этой белой мостовой перебегали как через
реку по этой черной брусчатке и бежали к Железновскому совершенно
роскошному парку. И все наши первые фотографии, там меня еще баба
Саша на руках держит, – все в этом Железновском парке.
Поскольку машин было в городе чрезвычайно мало, улица не отде-
ляла нас, мы вообще считали, что мы с одного двора. Был наш парк, наш
дом – там все мы и жили. Самый красивый кусок города был именно этот.
У города до недавних времен были возможности оставить роскошный
музейный кусок города – с мостовыми, тумбами, с большими кусками
камня – это было принято в городе. В нашем квартале от бани до Царско-
го моста шесть гранитных валунов лежало. И пусть бы лежали. И когда
отец из Петербурга приехал, он сказал: «Из красивого города – в краси-
вый город». И поэтому, действительно, у меня никогда не было основания
сомневаться в том, что я жила в очень красивом городе. Исеть была со-
вершенно чистая, в Исети все купались, полоскали белье, поливали ого-
роды. Наш дом был каменный, а тогда Свердловск был преимущественно
деревянный. Просто частные домики, примерно на том уровне, где жил
Павел Петрович Бажов – там уже не было никаких каменных больших
домов, там начиналась частная деревянная застройка. И мы – этот кусок
Чапаева, кусок Розы Люксембурга – стояли таким старым городом. Вот
в этом старом городе я и жила.
Ю. К.: А школа номер какая была?
356
М. Н.: 13.
Ю. К.: А в каком году школу окончила?
М. Н.: В 54-м. И что касается войны, в войну же не было энергии
и денег на разрушение старого. Я всю войну полностью в этих старых
кварталах прожила, и поскольку самая главная наша задача была решение
продовольственной программы, это ночные очереди за хлебом, посадка
картошки и собирание травы. Крапиву, мокрицу, щавель – все тащили
домой и запасали какую-то кормежку. Так вот при этих самых старых
особняках всегда были свои парки, при Рязановском особняке был свой
парк, дубовые аллеи – все было живо.
Надо сказать, что знаки старого Екатеринбурга существовали. Я их
видела. В квартирах были все эти полочки туалетные золоченые. У меня
до сих пор на стене висит портрет – один питерский художник делал
какому-то здешнему человеку портрет его дочери, прелестная девочка.
Называется «Машенька». Я помню прекрасно, как приехала сюда одна
прекрасная дама, приблизительно моей комплекции, вся седая – Елиза-
вета Африкановна. И вот тогда мое первое было столкновение с тем, что
такое украшения из золота и драгоценных камней. У нее в ушах висели
изумруды, жуткие, светящиеся.
Ю. К.: Наши, малышевские?
М. Н.: Не знаю. И они у нее до такой степени тяжелые, что порвали
дырочку и держались на тоненькой-тоненькой, уже прозрачной полоске
кожи. Точно знаю, это было в лето 47-го года. И я ей показываю и говорю: