Художник Данияр Альжапар

© Борода Е. В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2026

Запись 1

Это был несчастный случай! Роковая случайность, ясно вам? Я этого не хотела!

Запись 2

Я спокойна. Спокойна, я сказала!

(Пауза)

Можно уже говорить, да?

Я учусь в художественной школе Юджина Фауста. Знаете, наверное, что за школа? Что? Представиться? А надо? Какие же вы дознаватели, если не знаете, кого допрашиваете? А кто же вы, если не дознаватели?

Катарина Молнар, шестнадцать лет. Первый год обучения Юджин-школы. 210 по шкале Фауста – Бохински.

(Пауза)

С чего вообще начинать-то? С самого начала? Это вам долго придётся слушать. С самого моего рождения. А может, и раньше. Со свадьбы родителей. Потому что у каждой истории есть предисловие, которое само по себе отдельная история. Всё в жизни связано, одно порождает другое.

Так любит повторять мой отец, Андош Молнар. Он обожает высказывать какие-нибудь умные мысли. Ну то есть ему кажется, что они умные.

Ладно, я поняла, ближе к делу.

Говорите что хотите, а я чувствую, когда надвигается что-то убийственное. Вот и тем утром почувствовала.

Когда я проснулась, за окном лил дождь.

Я вообще мало обращаю внимания на такие мелочи. На погоду там. Мне любая нравится. Одевайся, чтоб не замёрзнуть или, наоборот, не изжариться, да и всё. А тут с постели встала – темно, мрачно! И девчонки ссорятся, соседки. Милена, моя однокурсница, и ещё кто-то. Мы в общей спальне живём. Отдельные комнаты только у старшекурсников. А мы все вместе. Так что случается всякое.

Я на них рявкнула, так что обе заглохли, и пошла умываться. Горячую воду отключили. Мне обычно тоже по барабану, ледяной душ даже бодрит. Но в тот день всё выбивало из колеи.

На втором уроке меня вызвала наставница, и мы пошли к директору. Наставница у нас молодая. Только что прошла курс обучения. И сразу пришла работать. Школа Юджина Фауста такое практикует: многие выпускники возвращаются сюда уже наставниками или учителями. Ещё и потому это не просто школа, а братство.

Хотя тоже случается всякое. Я тому пример.

По пути я пыталась выспросить у Ирмы – у этой самой наставницы, что случилось и зачем Беньямин меня зовёт.

Но она и сама не знала.

Перед кабинетом директора мы ещё немного постояли. Ирма с сочувствием на меня поглядывала. Мне это не понравилось. Как будто виноватой меня считает. А я уже в уме перебрала всё, что можно. Залётов никаких вроде. Так что нечего меня разглядывать со скорбным видом!

Пригласили в кабинет. Вошли мы вместе, а потом директор Ирму поблагодарил душевно и попросил оставить нас вдвоём. Как-то мне снова нехорошо стало. Тревожно так. И живот начал противно ныть.

Директорский кабинет просторный. Мне больше всего нравится застеклённый эркер. Он совсем небольшой, прозрачный от пола до потолка, и там стоит диван. Можно забраться с ногами и смотреть на улицу. Какое-то домашнее место. Хотя всё остальное в кабинете строго и серьёзно: солидный стол, мебель цвета южного ореха, в шкафах документы в толстых папках, каждая папка с надписью.

Вообще Беньямин хороший. Так-то он господин Фогель, директор и опекун. Человек умный и уважаемый. Но за глаза мы называем его по имени.

Я дружу с его приёмным сыном Яном.

Про Яна надо подробнее. Нет, он не играет никакой роли. Просто он мой друг, я хочу про него рассказать!

(Пауза)

С Яном я познакомилась в первые дни в школе. Он учился на правах вольного слушателя. Полноценным обучающимся он стать не мог. Ян не различал цветов, и это его заметно травмировало. Я его понимала: жить в окружении живописцев и видеть мир чёрно-белым!

Я даже не знала, почему мы с Яном так сблизились. Он совсем на меня не похож. Дружелюбный такой, живой, весёлый. Но его реально расстраивало то, что он не видит краски. Ян очень хотел стать художником! Вообще он классно рисовал. И я не видела ничего страшного в том, что он будет графиком, а не живописцем. Но он прям буксовал на этом, так ему хотелось в цветной мир.

И мы придумали одну вещь.

У Яна очень сильно развито контрастное зрение. И он научился различать цвета по контрасту. И на ощупь всё пробовал. Утверждал, что помогает. Я его тренировала: показывала предмет и называла цвет. Это что-то необъяснимое, согласна. Но он и правда научился различать цвета по контрасту и на ощупь. Почти никогда не ошибался.

Что?

(Пауза)

Про ч/б кризис? Так это вроде все знают. Всё равно рассказать? Как я сама это вижу? Ладно, вам виднее.

Только я не ручаюсь. Ну, за точность. Как мне рассказывали, так и я…

Сначала это вроде был какой-то вирус. Хоп – и экран становился чёрно-белым. И всё, его оставалось только выбросить. Процесс необратим, такая вредоносная программа. Но не у всех же есть деньги, чтобы сразу поменять смартфон. Вот половина и пользовалась заражёнными гаджетами.

А потом стало так: человек поднимал голову от ч/б экрана – а вокруг тоже всё чёрно-белое. Он проморгается, умоется – ничего не изменилось. И самое главное – эта хтонь начала расползаться со скоростью света!

Вы, наверное, скажете, что надо отлипнуть от экранов, и проблема решена. Ну, в общем, да. Только легко сказать. Никто не хочет быть отрезанным от мира. Все настолько уже завязли в паутине, что предпочитали видеть мир без красок, чем остаться без лайков.

Потом, конечно, аукнулось. Волны суицида, психушки переполненные. Это понятно: чего ждать от жизни, если открываешь утром глаза и видишь, что всё вокруг серое.

Люди от безысходности шагали в окошко с восемнадцатого этажа, прыгали с серых крыш, резали вены и наблюдали, как серая кровь вытекает из них вместе с жизнью. Бросались под грузовики, которые раскатывали их по серому асфальту.

В эти годы расплодились вандалы. Сколько было погублено картин – не счесть! И тоже ведь от отчаяния: потому что картины больше ничего не могли сообщить миру. Ни один шедевр не мог!

Ну вот, как-то так. Катастрофа будто перенесла людей в другой мир. Даже летосчисление вон – не с сотворения мира, а с обесцвечивания.

(Пауза)

Беньямин подёргал себя за бороду и стал похож на художника Климта в старости. Видимо, тоже не знал, с чего начать.

Наконец он собрался с духом и спросил, когда я последний раз видела свою мать. Это был очень неожиданный вопрос. Я проучилась в школе почти год и за это время привыкла не думать о родителях. Тем более что у меня появился Виктор.

Мать уехала от нас давно. Мне тогда было тринадцать. Она вроде работать отправилась. Первое время деньги присылала, даже наезжала пару раз. А потом я её лицо забыла.

У меня есть такое свойство памяти. Не хранить неприятные вещи. Это происходит само собой. Накапливается какое-то количество боли, или отвращения, или стыда – и воспоминание окукливается и погибает. Ну, не погибает, конечно, говорят, из памяти ничего не исчезает. Но спит глубоким сном и не тревожит моё сознание. Поэтому я не помню, скучала я по матери или нет.

А вот сестра младшая, Майка, скучала, это да. Отец так вообще…

Ну, я сказала, что последний раз видела мать очень давно.

Тут Беньямин как-то странно на меня посмотрел, и я почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Как ледяная волна поднимается всё выше и выше и охватывает шею, затылок и уши.

У меня такое свойство памяти… Я уже говорила. И я забыла про одну вещь. Но теперь пришлось вспомнить.

Запись 3