Я расскажу про школу, если вам непонятно.

После катастрофы прошло много лет. Дети выросли, дети детей тоже. Все успели привыкнуть к ч/б миру. Появились новые профессии. Типа сейбера, знаете, наверное? Это человек, который объясняет, почему ч/б мир лучший из миров. Шучу. На самом деле сейберы, кажется, работают с людьми, у которых чрезмерное воображение, учат их, как не сойти с ума. Точнее сказать не могу, у меня на родине к таким излишествам относятся насторожённо.

И вот цветовое зрение у людей стало восстанавливаться. Не у всех, конечно. Кто-то различал красный спектр, кто-то синий. Кому-то вся линейка была доступна.

Потом придумали специальную шкалу тонов и оттенков. Сам Юджин, кажется, и придумал. Хотя до катастрофы существовали какие-то цветовые круги и схемы. Заново создал, значит. Такая шкала – она определяет цветовую чувствительность. У меня 210, я говорила? Это высокий показатель, у самого Юджина было 221, выше только у Глеба Бохински – 228, пока никто из живущих не обогнал.

Нет, это не число оттенков, вы что! Их около пятнадцати тысяч или даже больше. Шкала – это комплексный показатель восприимчивости, туда много чего входит, слишком сложно объяснять, в двух словах не получится.

Ну вот.

Как вычисляли зорких? Да по тому, как они залипали на предметах. На птицах, насекомых, игрушках, цветах. Торчит из земли какой-нибудь куст шиповника, к примеру. Все мимо идут, а один стоит такой, лепестки рассматривает.

Отношение к ним, конечно, разное было. Оно и сейчас разное. Пока ещё относительно большинства это аномалия – то, как мы видим. Хотя если вдуматься – наоборот, норма. Нам даже в школе объясняли. Рано или поздно человечество придёт в норму. То, что произошло с людьми, вот эта вот атрофия колбочек, – мутация, изврат природы.

Вот в такое время и появился Юджин Фауст. Стал отслеживать зорких, собирать их в кучу и учить пользоваться красками. А когда куча набралась порядочная, основал школу.

Он считал, что всё пойдёт быстрее, если родится новая живопись. Старых-то полотен, считай, и не осталось. Так, крохи.

(Пауза)

Школу вообще основал ученик Юджина, Глеб Бохински. Юджин уже старенький был к тому времени. Говорят, учеников двести у него было, а в школу решились пойти только семнадцать. Слишком всё это казалось непривычным.

(Пауза)

Я очень хотела поступить в эту школу! Как только узнала, сразу поняла: хочу стать художником, другой дороги у меня нет.

Хотя здесь, в Сюр-Дали, зоркие могут быть не только художниками. Про джелку слышали? Драгоценная слюда, бывает разных цветов, и для полноценного освоения породы её нужно различать. Здесь самые крупные месторождения этой слюды. Вот. Но это совсем другая профессия, как вы понимаете.

А насчёт художественной школы мне всякое говорили. Учиться трудно, школа закрытая, профессия сомнительная. А мы ведь ещё и работаем! Школа сама себя содержит, потому что от государства мы получаем какие-то гроши, на них существовать невозможно. Поэтому – зоопарк, посудная лавка, сувениры и пряники, пекарня – везде, где руководству удаётся договориться, чтобы нам разрешили подработать. Собственное натуральное хозяйство опять же. Из-за этого всего каникул, считай, и не бывает.

Но меня ничто не пугало. Я готова была пахать двадцать четыре часа в сутки. Хоть в зоопарке этом самом, хоть где. И режим… То, что всё строго, даже нравилось. Так всё достало, самостоятельность эта, хотелось, чтобы за тебя всё решали, а ты подчинялась.

Я только за Майку тревожилась. За сестру. Хорошо, что тётка согласилась её приютить.

Когда от нас уехала мать, у отца снесло крышу.

Вообще он всегда был немного не от мира сего. Любил мечтать. Но его мечты какие-то ненастоящие были. Построить подземную ферму, например, разводить там кроликов и песцов и богатеть. Или наладиться мастерить фуруйи[1] и цимбалы[2]. И тоже богатеть.

А Беата – ну, мать… Мать нашу зовут Беата. Она, наоборот, обеими ногами на земле. Комфорт любила, чтобы всё вокруг красиво и богато. Она и за отца замуж вышла, потому что он красивый был. Потом-то, понятно, от той красоты ничего почти не осталось. И богатства они не нажили. Мать разочаровалась и уехала искать лучшей доли.

Ну и вот.

Отец ослабел умом. Я не сразу заметила. Майкой занималась. Она младше меня. А ему прям в первый же месяц поплохело, это я уже потом поняла. Он вечерами такой становился… Странный. Молчал всё время. Сидит, в окно уставится и молчит. Я подойду шторы задёрнуть… Не люблю, когда окна открыты, днём нормально, а ночью мне страшно. Так и кажется: заглянет кто-нибудь. Как из колодца. Стану, короче, окно закрывать, а он меня за руку схватит! И тоже молча. Всё молча.

Днём оттаивал, правда.

А потом и днём…

Я даже не знаю, как описать… Что он странный. Вроде ничего такого. Вроде как все.

(Пауза)

Ну, вот проспать мог очень долго. По восемнадцать часов спал! А ещё без конца кипятил воду. Вскипятит и оставит, просто так, ни для чая, ничего. А однажды взял чайник и полил помидоры в огороде. Они загнулись, естественно.

Тут мне первый раз страшно стало.

И, главное, в дурку его отправить нельзя. Почему? Ну, во-первых, нас с Майкой моментально загребут в дом надзора. И не факт, что вместе: там по возрасту сортируют, а у нас пять лет разницы. Тётке бы нас не отдали, у неё инвалидность, она живёт на пособие. Во-вторых, народ у нас злобный. Реально злобный, как в средние века! Нам с Майкой ни за что бы не простили, если бы мы такое сотворили.

Я стала бояться. Майка подросла, и он на неё глядеть стал… Не как отец. Понимаете?

А я в школу поступила! Вроде радость-радость. А как уехать?

Спасибо, тётка согласилась взять Майку к себе. Поворчала, но согласилась. Ворчала она главным образом на меня: не одобряла всех этих художеств. Говорю же, народ у нас своеобразный. Не только злобный, но и серый, утоптанный какой-то. Новизны не любит, высокого не признаёт.

А тётке даже лучше с кем-нибудь. У неё один глаз не видит, одна рука не действует. Майка ей по хозяйству помогает.

Я рассчитывала, что получу профессию и Майку заберу. Не вышло.

Запись 4

Беньямин надул щёки, выдохнул и заговорил.

Беату нашли в Цапле Забвения. Это город такой, не знали? Вот и я не знала. А город большой. Просто далеко на севере, туда мало кто ездит. Но мою мать вот занесло.

Занесло и размазало. Она без памяти валялась в тамошней больничке. Имени своего не помнила, документы потеряла. Несла какую-то чушь, вроде того, что целый год жила в утробе большого музыкального инструмента с деревянными молоточками внутри, и теперь у неё от этих молоточков раскалывается голова.

На самом деле её ограбили и бросили. И по голове шарахнули, судя по всему. В общем, связь с прошлым у неё была – только моё имя. Катарина Молнар, дочь. Так она повторяла. А потом кто-то по её выговору определил, что она из наших заосерéдских краёв.

Это, знаете, река Осерéдь, а за ней мы. На одном берегу, потому что на другом живут змеи. Просто очень много змей, они там как хозяева. Там даже вышек приёма почти нет. Настоящий край света.

Выговор, значит, заосередский. Вот ведь какая штука. Человек не в себе, а язык живёт своей жизнью. И язык, и губы, и голосовые связки. Они привыкли двигаться так, а не иначе. Они неожиданно выдают, где человек жил, какими словами пользовался. Это красок люди лишились. А со слухом у них всё в порядке. Даже лучше, чем было.

Беньямин говорил, и я понимала: всё так и есть. И ещё чувствовала, что хорошее в моей жизни закончилось. Надолго, если не навсегда. Такое осознание… трезвое.

Дело в том, что…

(Пауза)

Я заполнила документы так, чтобы все считали, что у меня нет матери. Я это не ради выгоды сделала. У нас сироты не пользуются особыми привилегиями, при поступлении тем более. При поступлении один критерий – одарённость. Я тогда страшно обозлённая была. На то, что мне приходится самой решать все проблемы: и свои, и семейные. Что у меня нет никакой поддержки. И матери у меня как будто нет. Ну вот и пусть не будет! И пусть никто у меня про неё не спрашивает!