И я поставила прочерк в данных о матери.

Беньямин ни слова не сказал о моём подлоге. Закончил говорить и смотрел на меня. А я смотрела на его руки. Они в кулаки сжаты и лежат на столе, как в начале разговора. На правой руке кольцо. Цвета тосканского солнца. Ну, это один из оттенков жёлтого. Но теперь, похоже, оттачивать зрительные навыки мне больше не придётся.

У меня болел живот, и я думала, хоть бы этого всего не было. И ещё почему-то о том, что нужно забрать вещи от Виктора, но это так сложно…

С Виктором мы познакомились в зоопарке. Я там дежурила, а он… Сначала я думала – поглазеть пришёл. Потом уже, когда встречаться начали, я узнала, что Виктор – один из попечителей школы Юджина Фауста. И в зоопарк он не просто так явился, а по службе. Зоопарк, я уже говорила, – наше постоянное место работы.

Виктор сразу обратил на меня внимание. Я была с Джокондой. Это моя гиена. Я хотела бы сказать «ручная», но она не ручная ни разу. Гиен, похоже, вообще приручить нельзя. Вот и моя тоже. Независимая тварь, но меня любит. Это я её так назвала. Ну, Джоконда! Одна из уцелевших картин. Её написал Леонардо да Винчи. Она потрясающая, если вы не знали. Там женщина сидит и улыбается загадочно. Не то чтобы моя зверюга улыбалась так же. У неё просто пасть так устроена. Но я решила, что сойдёт за улыбку. К тому же красиво звучит – Джоконда!

Мало кто хвастается тем, что дружит с гиеной, да? Сама не знаю, как я так к ней привязалась. А она ко мне, хотя скорее умрёт, чем это покажет.

Так вот, про Виктора. Вообще-то я тоже его заметила. Он красивый, редко кто так красив, чтобы прям без изъянов. А у него даже уши – сплошное совершенство. Чего смеётесь? Уши – это самое нелепое у людей, разве нет? У всех, кроме Виктора.

В общем, он постоял у вольера, а потом пошёл меня провожать. В первый день ничего больше. У нас же закрытая школа. Кроме нас и преподавателей, никого внутрь не пускают. Даже родственников. Родственники только по выходным.

Ну и вот.

В следующий раз опять в зоопарке. Опять в моё дежурство, а это раз в неделю. Какое-то время так встречались. По городу гуляли. В бассейне плавали. Музыку слушали вместе.

У нас всё серьёзно было. Виктор меня с мамой познакомил. Она меня сначала приняла в штыки и копья. Я думала, как обычно: меня не любят, потому что я с такими вот глазами. Я к этому привыкла в нашем Заосередье. Нас ведь слегка чокнутыми считают. Любой тыщу раз подумает, стоит ли ему связывать свою жизнь с художником. Потом оказалось, что это не из-за зоркости. Просто у Виктора была раньше другая семья, жена и сын. Виктор ведь намного старше меня, я говорила? И вот этот сын…

(Пауза)

А вообще неважно…

С мамой были сложности, да. Но потом она меня поближе узнала и та-ак полюбила! Добилась даже разрешения забирать меня на выходные. Хоть мы и не родственники.

Я, конечно, не против. Мои родные меня всё равно не навещали. Так что ближе к субботе я собирала свою работу, краски, холсты – и к Виктору!

У него комната светлая, просторная. С балконом. Вот на балконе у него я и работала. Совсем отдыхать не получалось, очень много нужно было успевать. Мы в Юджин-школе вообще трудимся как заведённые!

На балконе места много. И воздуха. И свет подходящий.

А мама его мне чай приносила. Или просто смотрела, как я пишу. Сядет на балконе с вязанием – она вязать любит – и смотрит. Ты мне, говорит, как дочка стала.

До слёз, да?

Запись 5

Мне надо было её забрать. Беату.

Она была уже в пути. И память к ней, по словам медиков, медленно возвращалась.

Добрые доктора из Цаплинской больницы отправили её поездом в Пасто. Там ей предстояла пересадка, и уже оттуда она ехала прямиком сюда, в Сюр-Дали. Ну а в нашу глушь везти её предстояло мне.

Беата вышла из вагона под руку с сопровождающим… сопровождающей, точнее. Такая тётка в форме соцслужбы – строгий крой, цвет «зелёный мох». И с лицом работника соцслужбы. Они там все какие-то стандартные.

Ну да фиг с ней, с тёткой. Она вручила мне какие-то документы и перестала для меня существовать.

Несмотря на травму, Беата показалась мне молодой. И похожей на меня. И это было как-то… оскорбительно. И то и другое.

Мы шли по городу. Я молчала. Беата говорила что-то. Слова тянула медленно, надолго зависала в паузах. Видимо, травмировали её неслабо. Двигалась она тоже медленно, иногда вздрагивала и начинала дёргать плечом. Для большого блистательного мира моя мать не годилась, одним словом.

Она, похоже, и сама это понимала. И чувствовала себя виноватой. Пыталась это скрыть и таким бодреньким голоском иногда принималась трещать. Но надолго её не хватало, она гасла и впадала в другую крайность: робко улыбалась и пыталась до меня дотронуться. Я каждый раз отстранялась.

Так мы шли, и я всё пыталась как-то разумно объяснить свои чувства. Ну да. Непривычно идти рядом с родной матерью, кто бы мог подумать! Я её почти не знаю, но ведь это поправимо. Тем более что она пытается вроде что-то исправить, наладить отношения.

Но другая моя часть, правдивая и злобная, понимала, что всё это фарс, и если бы жизнь не схватила её за горло, ничего бы она сейчас не пыталась, ей и без меня было бы хорошо.

Беньямин снова позвал меня в свой просторный кабинет. В этот раз я отправилась туда одна, без Ирмы. Я знала, что именно директор собирается мне сказать. И думала только о том, как сохранить лицо.

Я постучала, услышала «да», вошла.

Беньямин не сидел за столом, как в прошлый раз, а ходил взад-вперёд. И пил кофе. В ручищах сжимал кружку. Кружка была фантомного пурпурного цвета. Где только взял её, я раньше не видела у него такой кружки. Он отхлёбывал из неё огромными глотками, с хлюпаньем.

Мне он тоже кофе предложил, но я отказалась. И сесть отказалась. Сейчас он вынесет мне приговор, зачем играть в друзей?

Директор начал расспрашивать меня о матери. Обычные вопросы: как она себя чувствует, как добралась, как устроилась, не нужно ли чего.

Беату поселили в школьной гостинице, её тут же осмотрел врач, и она там чувствовала себя хорошо. Я так Беньямину и сказала. Не стала только уточнять, что жить с ней в номере я отказалась, осталась в общей девочковой спальне. Но он и так, похоже, знал.

Он всё прихлёбывал свой кофе. И молчал.

А я стояла и ждала.

А он молчал.

Потом спросил, почему у меня нет друзей. Он умел задавать неожиданные вопросы. При чём здесь друзья?

Вообще это правда. Кроме Яна и Ирмы, я как-то ни с кем не сблизилась. Но Ирма не в счёт, она всех опекает и жалеет.

Но я и не ссорилась ни с кем. Нормальные ровные отношения. Со всеми. Мне большего и не надо. Я не думаю, что это такой уж порок – не интересоваться окружающими. Как по мне, так лезть в чужие дела намного хуже.

(Пауза)

Но так-то да. Я что-то не помню, чтобы я с кем-то знакомилась первой. Это перебор, да? Я совсем дикая?

(Пауза)

А вас как зовут, кстати? Или с дознавателями знакомиться не принято? А, вы же не дознаватели, а учёные, я забыла!

(Пауза)

Алекс и Герберт, значит. Очень приятно. Хотя в моей жизни сейчас приятного мало.

Ладно.

Беньямин заговорил про Яна. Про то, что только в последние дни, занявшись моей историей, расспросил сына подробно, что я за человек. Воображаю, что Ян про меня наворотил. Я и вполовину не такая хорошая, как он считает. Беньямин продолжал говорить. О том, что это грандиозное упущение всего их учительского братства и его лично. Что они уделяли мне мало внимания, убаюканные моей хорошей учёбой и примерным поведением. А мне нужна была помощь. А они ничего не сделали.

Он спросил, очень ли мне дорога школа.

Очень ли дорога мне школа!

Да школа – это единственное, что у меня есть! Я только в школе и почувствовала себя человеком!

Но по всему выходило, что учиться здесь мне больше не придётся. Я нарушила закон. Подделала документы и обманула руководство школы. Воспоминание раскуклилось, и я увидела, как я это делала. Как поставила прочерк в личной карточке. Черта вышла жирной, процарапала бумагу насквозь.