К моему удивлению, большинство отнеслось к этому спокойно. Видимо, за прошедшие месяцы мы всё-таки заработали определённую репутацию.

На даче работа тоже кипела. До морозов оставалось совсем немного времени, поэтому мы решили максимально подготовить участок к зиме. Рабочие закончили дренаж, залили фундамент под баню и начали возводить подпорные стены на склонах оврага. Сам овраг уже не напоминал ту заросшую канаву, которую я увидел впервые. Теперь здесь постепенно проступали очертания будущего сада с террасами, дорожками и площадками. Каждый раз, приезжая на участок, я подолгу стоял на самом верху склона и мысленно дорисовывал то, чего пока ещё не существовало. Дом, баню, беседку, сад, небольшой причал у реки. Наверное, именно тогда я окончательно понял, что пустил корни и от этого становилось особенно обидно.

Ремонт квартиры родителей мы тоже всё-таки закончили. Правда, к моменту, когда рабочие вынесли последний мешок мусора и отмыли полы, я уже твёрдо решил, что сам жить там пока не буду. Какой смысл перевозить туда свои вещи, если я уезжаю? Да и мебели там не было, старую мы выкинули, а новую, которую я хотел сделать сам, вспомнив свою профессию столяра, я даже начать изготавливать не успел. Мы уже планировали с Максом, что рано или поздно откроем мебельный цех. Вообще, это квартира должна была стать своеобразным шоу-румом, где заказчики могли бы своими глазами увидеть то, на что мы способны. Этим я планировал заняться зимой, когда вести строительные работы будет почти невозможно, но получилось как всегда, как в той пословице: «если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах».

Несколько вечеров я специально выделил для встреч с людьми, которые успели стать мне по-настоящему близки.

С Ильичом и Лёхой мы всё-таки выбрались на рыбалку. Правда, никакого серьезного выезда не получилось. Мы полдня просидели на берегу реки рядом с городом, поймали десяток мелких карасей и больше разговаривали, чем ловили. Лёха шутил, Ильич ворчал, а я неожиданно поймал себя на мысли, что мне просто хорошо сидеть рядом с этими людьми и молчать.

Простился я и с Петровичем. Старик долго курил, узнав новость, что я снова ухожу в армию, потом неожиданно хлопнул меня по плечу.

— Ты главное обратно возвращайся, Серёга. А то привык я уже, что ты тут постоянно мельтешишь.

— Куда я денусь, Петрович.

— Вот и я думаю, что никуда, — хмыкнул тот.

Накануне отъезда я наконец собрал вещи. Сборы заняли всего несколько минут. После армии вообще начинаешь иначе относиться к имуществу. Несколько комплектов трусов и носков, документы, бритва, туалетные принадлежности, старая афганка, которую я почему-то продолжал таскать с собой, и всё.

Когда вечером я лёг спать, сон долго не шёл. Я лежал в темноте и думал о том, что ещё совсем недавно мечтал остаться в армии, а теперь впервые в жизни мне совершенно не хотелось возвращаться в строй. На гражданке меня ждали люди, работа, планы и дом, который я только начал строить. Именно поэтому предстоящая поездка пугала меня гораздо сильнее, чем я был готов признать даже самому себе.

Проводы на вокзале получились короткими и скомканными. На перроне стояли только самые для меня близкие люди в этом городе. Бабушка тихо обняла меня, Макс просто пожал руку, и я поднялся в вагон.

До Москвы я ехал почти молча. Соседи по купе попались обычные, разговорчивые, но я дал понять, что общаться не хочу, и меня оставили в покое. Я смотрел в окно, пил чай из стеклянного стакана в подстаканнике и пытался понять, куда меня тащат на этот раз, потому что в простые совпадения после Афгана я уже не верил.

Москва встретила серым небом, мокрым асфальтом и вокзальной толкотнёй. Я сразу же отправился к военному коменданту вокзала, чтобы сделать отметку о прибытии, и узнать, как мне попасть в учебную часть.

Дежурный офицер проверил моё предписание, сверился с каким-то списком, и направил меня на стоянку перед вокзалом, где меня должен был ждать транспорт. Командование учебного центра знало на каких поездах прибывают курсанты, и заранее направила машину, чтобы нас встретить.

Машину я нашел быстро, потому что в комендатуре мне сказали её госномер. У вокзала стоял неприметный автобус ПАЗ с занавешенными окнами. В салоне уже сидело шесть человек, все в гражданском, но по взглядам, по посадке и по тому, как они молча оценивали каждого входящего, было сразу понятно, что людей сюда набрали не из стройбата и не из писарей.

У открытой двери курил капитан в общевойсковой форме, и когда я поздоровался, он сразу потребовал предъявить документы. Я молча достал паспорт, военный билет и предписание. Капитан всё проверил, сверил фамилию, глянул на меня ещё раз и устало кивнул.

— Садись на свободное место. Ждем ещё полчаса следующий поезд и выдвигаемся.

Я устроился у окна, поставил вещмешок под ноги и огляделся. Почти все пассажиры ПАЗика были примерно моего возраста или чуть старше, крепкие, спокойные. Я безошибочно определил по ним, что парни воевали. Не знаю, как это объяснить, просто незначительные детали, вроде бы ничего не значащие по отдельности, вместе бросались в глаза. Чуть наклонённые вперед тела, привыкшие компенсировать вес бронежилета или рюкзака с БК; «сканирующий» взгляд, будто перед ними цель, а не очередной попутчик; прищуренные глаза, привыкшие к пыли; указательные пальцы слегка согнуты, руки будто ищут автомат. По отдельности ничего не значащие признаки, но вместе…

Прошло сорок минут, в салон автобуса вошел ещё один парень, и автобус тронулся. Москва быстро осталась позади, потом пошли окраины, склады, мокрые лесополосы, дачные посёлки, какие-то военные городки за заборами. Минут через сорок один из парней всё-таки спросил у капитана:

— Товарищ капитан, а куда конкретно едем?

— Приедем, узнаете.

— А далеко ещё?

— Уже ближе, чем было.

На этом разговор закончился, и я даже невольно усмехнулся, потому что армия, похоже, меняла вывески, но не привычки. Вот что стоило капитану ответить? Ведь мы едем вместе, глаза нам не завязывали, и скоро мы сами узнаем куда нас везут, и как далеко часть от города, но он предпочел не отвечать.

Ехали мы больше двух часов. Дорога постепенно становилась всё уже, лес подступал ближе, потом автобус свернул с нормального шоссе на бетонку, прошёл мимо первого КПП, где капитан вышел, показал документы и о чём-то быстро поговорил с дежурным, затем мы проехали ещё несколько километров по лесу и упёрлись во второй забор. Вот тут уже стало понятно, что место серьёзное.

Ограждение высокое, колючка, вышка, автоматчики, двойные ворота, бетонные блоки по сторонам и ни каких табличек. На воротах и здании КПП не было ни номера части, ни названия учебного центра, ни даже красной звезды, указывающей на то, что это всё-таки военный объект.

Нас выгрузили возле караульного помещения, построили, проверили по списку, забрали предписания и повели через территорию.

Учебный центр оказался небольшим, но ухоженным. Несколько двухэтажных казарм, штаб, столовая, учебные корпуса, гаражи, полоса препятствий, стрельбище где-то за лесом, плац и ещё пара зданий, возле которых несли службу бойцы с боевым оружием.

Меня больше всего удивила тишина. В обычной части всегда стоит шум и суета. Что-то гремит, кто-то куда-то бежит, звучат громкие команды, а здесь тоже была армия, но армия приглушённая, собранная, словно её накрыли толстым войлоком. Даже команды отдавали негромко, без циркового надрыва, и от этого они звучали почему-то жёстче.

В штабе нас приняли быстро. Анкета, подпись, ещё одна подпись, расписка о неразглашении, выдача временных пропусков, проверка личных вещей. Когда дошли до моей старой афганки, молодой лейтенант внимательно осмотрел её, потрогал застиранную ткань, посмотрел на следы ремонта, нашивки за ранения, отверстия от ординских винтов, и ничего не сказал, только вернул аккуратнее, чем брал.

Потом нам выдали форм, дефицитную в Афгане «мабуту», и развели по кубрикам. Мне досталась комната на шесть человек в казарме, которая больше напоминала общежитие. Стояли нормальные железные кровати, тумбочки, шкаф, стол, табуретки и даже занавески на окнах, что для армии выглядело почти буржуазным развратом.