Поверх сока стоял слой масла в палец толщиной.

— Это что? — не понял Скородумов.

— Масло. Оливковое, я думаю.

— Дык зачем?

— Затем, Владимир Гаврилович, чтобы сок под маслом не кис: воздух до него не доходит. А в бочке сок стоит открытый, через два месяца он делается уксусом, и толку от него никакого. Оттого его и возят так редко.

Скородумов повертел бутыль.

— Хитро.

— Ещё как, — согласился я. — И это не купеческая выдумка. Он у кого-то спрашивал.

Вот это меня и порадовало больше самого сока. Человек не просто отсыпал денег и велел приказчику купить. Он пошёл и справился, как это возят, чтобы дошло.

Четвёртый ящик я открыл сам. И, открыв, замолчал.

Внутри, в кожаном чехле с отделениями, лежал набор. Я вынул его и разложил прямо на крышке, и вокруг стало тихо, потому что сталь на солнце всегда действует на людей.

Ампутационный и резекционный ножи. Пила с частым зубом. Костные щипцы. Полтора десятка игл разной кривизны в отдельном гнезде. Три пары пинцетов и зонды.

— Пила-то как у столяра, — сказал кто-то сзади.

— Дура голова. Это по кости.

Задние подались вперёд, и чья-то рука потянулась к ножу, и её тут же отбили по пальцам.

— А задаром-то отчего? — спросили из-за спин.

Вопрос был тот самый, которого я и ждал, и хорошо, что его задали вслух и при всех.

— Оттого, что я денег не взял, — сказал я. — А он человек упрямый.

Продолжил изучать содержимое ящика. Восемь артериальных щипцов. Пружинные, с загнутыми губками: сожмёшь, отпустишь — и они держатся сами.

Я взял одни и попробовал их на складке своего рукава. Держали.

В моей прошлой жизни такая вещь называлась зажимом, имела замок и лежала на всяком столе десятками. Здесь их делают поштучно, на заказ, и в казённом наборе их не бывает вовсе.

В этом веке кровь останавливают пальцами помощника, крючком и лигатурой, которую вяжут вслепую в луже, и я работал так три месяца.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Поглядите.

Он взял одни щипцы, повертел, сжал и отпустил.

— Гм, — сказал он. — Это чтоб жилу держать?

— Именно.

— И держат?

— Держат. Покуда сам не разожмёшь.

Новицкий подержал их ещё и вернул мне.

— Хорошая вещь, — сказал он. — Дорогая.

Там же лежали точильный ремень и брусок мелкого зерна. Я их узнал сразу, потому что мне про них говорил Маршалл в первый же день. Сталь в море тупится и ржавеет, потому важен не набор сам по себе, а то, что с ним делают.

Значит, и про это Черкасов спросил.

Пятый ящик был с книгами. Их оказалось семь. Я перебирал их, сидя прямо на палубе, и, признаться, забыл про всё вокруг.

Две по морской медицине. Одна про лихорадки жарких стран, толстая, с гравюрами. Латинская анатомия. Английское руководство по хирургии, новое, не то потрёпанное, что я взял на рынке. Я открыл его и на форзаце нашёл чужое имя, вытертое, но не до конца. Книга была не новая. Кто-то её держал, читал и продал, и Черкасов, я думаю, этого не знал, потому что переплёт был свежий.

Страницы оказались разрезаны до половины. Дальше прежний хозяин не дошёл.

И две по аптекарскому делу, с таблицами составов.

— Андрей Ильич, — окликнул меня Скородумов. — Шестой-то будете открывать?

Шестой ящик был маленький. Он стоял в стороне и был вдвое меньше прочих, и оттого я оставил его напоследок.

Внутри я нашёл укладку из плотного дерева, а в ней, в гнёздах, выстланных сукном, стояли стёкла. Восемнадцать пар, залитых по краю воском.

И письмо. Я разорвал конверт и прочёл. Читал стоя, и мне пришлось прочесть дважды, потому что с первого раза не сложилось.

Писал Черкасов — коротко. Он сообщал, что оспенную материю взял у здешнего врача при госпитале в Госпорте, и взял свежую, третьего дня. Он также писал, что заплатил за неё отдельно и что врач передаёт русскому лекарю поклон.

Дальше шло следующее:

'Лиза спала ночь. В первый раз за три года не при свече и не в страхе. Журнал завели, пишет сама. Жена моя третий день не плачет.

Более я вам ничего сказать не умею, а потому посылаю то, что умею послать'.

А ниже, другим, кривоватым почерком, было написано:

«Благодарю вас. Е. Черкасова».

Я сложил письмо и некоторое время постоял. Кругом молчали.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Прочтите, ежели угодно.

Он взял, прочёл до конца и вернул мне.

— Ясно, — сказал он и повернулся к тем, кто стоял вокруг. — Слушайте сюда. Чтобы после не выдумывали. — Он поднял связку коры. — Вот это хина. Она от лихорадки, которой мы все будем болеть за экватором. Её нам в Кронштадте дали половину, а нынче будет вдоволь.

Он положил связку и взял бутыль.

— Вот это лимонный сок, — продолжил Новицкий. — Он от цинги. От той самой, от которой у человека вываливаются зубы и расходятся старые раны. А вот это оспенная материя, которую нам велено довезти до колоний. — Он поднял укладку со стёклами. — И всё это подлекарь Вершинин привёз с берега за то, что вылечил человека и не взял денег. Ступайте работать.

Расходились нехотя. Кто-то подошёл поглядеть на сталь, и я дал поглядеть, потому что запрещать тут было глупо. Наумшин, проходя, остановился.

— Хина, значит.

— Хина.

— Это добро, — он покивал. — Я эту тряску видал. Человека на койке подкидывает, а он в шерсти лежит и просит ещё.

И пошёл дальше.

А Митрий, которому я в первый день плавания вправлял плечо, сказал громко, ни к кому не обращаясь.

— Наш-то лекарь на берегу не гуляет.

За что и получил от боцмана.

С бумагой вышло дольше всего. Новицкий увёл меня вниз и сел за стол.

— Теперь неприятное.

— Слушаю.

— Это дар частного лица медицинской части военного корабля, — он потёр переносицу. — И его надобно оприходовать так, чтобы через два года в Петербурге не спросили, отчего у нас хины втрое против выданного.

— А спросят?

— Непременно спросят, — штаб-лекарь поглядел на меня. — Вершинин, у нас всякая склянка в ведомости. Ежели придёт вдвое, а расход не сойдётся, это уже не подарок, а недостача наоборот. Так что пишите: наименование, вес, число мест, от кого и по какому случаю. И письмо приложим.

Он придвинул мне лист.

— К письму приложить?

— Именно письмо и есть главная бумага, — сказал Новицкий. — Оно объясняет, отчего частное лицо прислало казённой части припас. Без него у нас шесть ящиков неизвестно откуда.

Я сел писать.

Вечером палуба была тихой. Работы кончились в шестом часу, и люди сидели кто где. На стоянке это выглядело почти по-домашнему.

Я шёл мимо фок-мачты и остановился, потому что увидел странное. Двое сидели на бухте, а между ними на доске лежал уголь.

Один был Митрий — тот самый, с плечом. Второй был постарше, из плотницкой артели, и я его знал плохо. Митрий водил углём по доске и приговаривал.

— Вот эта, гляди. Это «наш».

— Похожа на грабли.

— На какие грабли⁈ Это буква. Вот тут палка, тут палка, а посерёдке перекладина.

— А зачем ей перекладина?

— Дык затем, что без неё она другая будет.

Я подошёл ближе и стал слушать. Оказалось вот что.

Плотник, которого звали Никанор Качанов, был неграмотен вовсе. Ему сорок пять лет, дома жена и четверо, и все письма домой он двадцать лет диктует.

А диктовать больше некому.

— Дык раньше-то у нас на «Суворове» писарь был добрый, — объяснял он. — А тут писарь занят, господа офицеры, известное дело, тоже заняты. Я и подумал: чего я, дурак, всю жизнь прошу.

— И решил выучиться?

— Дык хоть имя своё, — плотник вздохнул. — Чтобы под бумагой не крест ставить, а подписаться умел.

— Под какой бумагой?

Он помолчал.

— У меня старшой четырнадцати годов. Через два года его заберут. И бумагу на него подпишут без меня, а я под ней крест поставлю и не буду знать, чего там написано.