— Вот так, порочная прелесть, пей до дна, — подбадриваю я её, едва узнавая собственный голос, настолько он жёсткий и властный.

Она ставит бутылку на кухонный островок с резким звоном и вытирает рот тыльной стороной ладони. Грудь у неё ходуном от глубоких вдохов, а глаза пьяные и чуть расфокусированные.

— Прими это, — приказываю я ей, протягивая три таблетки, которые узнаю̀: то самое, что категорически не должно продаваться без рецепта, что она всегда привозит из Румынии от менструальных болей. — Хочу, чтобы сегодня ночью ты кричала от наслаждения. Без боли, — добавляю я тем же зловещим голосом.

Роксана без колебаний берёт таблетки и запивает их ещё одним глотком из бутылки, хотя я почти уверен, что это лекарство нельзя смешивать с алкоголем.

— Что ты собираешься со мной сделать такого, что мне это нужно? — невнятно произносит она, но взволнованно улыбается, и в её глазах появляется блеск, которого я не видел годами.

— Сегодня ночью ты получишь моё клеймо, — отвечаю я холодно и жёстко, но во мне пылает желание столь мощное, что оно похоже на огонь, бушующий в каждой клетке моего существа. — Я отмечу тебя как свою в доме Врага. Пора показать Ему, что ты вся моя. И что здесь больше Ему не место.

Роксана смеётся низким, гортанным смехом, топая на месте, чуть спотыкаясь и хлопая в ладоши. Наркотики и алкоголь явно действуют: глаза у неё безумные, всё выражение лица совершенно невменяемое. Но вот что самое странное. Моему нынешнему мне — ломкому и ноющему, лежащего в постели, — она отвратительна. А вот моему наблюдателю во сне, который на самом деле и не ощущается сном, она полностью обворожительна. Её тёмную сторону я всегда знал, но хотел, чтобы Рокси подавляла её как можно сильнее, отшатываясь в неловкости от её мрачной интенсивности. Но в тот момент меня полностью подчиняет мощное притяжение к ней. Зависимость. Одержимость.

Вернувшись в спальню, я смотрю на жену, на струящийся по подушке поток её эбеновых волос, на изящную нежность открытой шеи, на интимную впадину её позвоночника. Она исключительно красива для женщины, которой уже почти тридцать, объективно я это знаю. Но как бы я ни пытался, я не могу вызвать в себе даже крошечной доли той тоски по ней, которую ощущал в этом странном, странном сне.

Я снова закрываю глаза, и ко мне приходит следующий обрывок, и внутренности у меня переворачиваются, когда я понимаю смысл слов, которые ранее сорвались с моих губ. «Дом Врага. Здесь больше Ему не место».

Мы с Роксаной находимся в преддверии, пропахшем ладаном и миррой. Университетская часовня.

Моя бушующая эрекция распирает брюки, единственное, что на мне надето, пока взгляд скользит по телу Роксаны. На ней ничего, кроме цепи, обмотанной вокруг плеч, как шаль, один конец которой змеится вниз по спине и собирается у её ног.

Она слегка покачивается, прислонив голову к стенду позади, почти касаясь листовки «Иисус любит тебя».

Да, — думаю я. Это его главный недостаток.

Я же знаю лучше, чем испытывать привязанность к лошади, которую мне нужно загнать в повиновение и заставить работать на износ, до кожи да костей. К собаке, которую я должен научить кусаться. К свинье, предназначенной на убой.

Но затем я чувствую то, чего не чувствовал целую вечность. Тревогу. Почти испуг. Потому что у меня возник опасный сорт привязанности к одной конкретной смертной. Возжелав большей власти, чем когда-либо имел, я вступил в новую, зыбкую игру. Игру, где у меня лишь мягкосердечный пешка, которому можно ходить, но на доске вместе со мной есть королева, и она ещё не показала своих цветов.

— Веди, моя порочна прелесть, — шлёпаю Роксану по заднице, когда она проходит мимо, чтобы толкнуть распашную дверь в основной зал часовни. — Пойдём воздадим Врагу должное. Покажем ему, кому принадлежит твоя преданность.

Шлепок резко разносится эхом, и она хихикает. Ладонь покалывает от прикосновения к её коже, а по позвоночнику у меня проходят яростные волны возбуждения.

Я широко придерживаю для неё дверь, и мы оба входим в основную часть часовни. Свечи уже были зажжены в настенных подсвечниках и в высоких тонких канделябрах, тянущихся параллельно двум рядам лакированных скамей. Вдоль длинных боковых стен тянутся готические арочные окна с витражами, свет свечей отражается в них, ведя цветной танец.

Роксана идёт дальше, цепь скребёт по песчанику пола, пока она тянет её конец за собой, и этот звук усиливается акустикой часовни.

Моя кровь бушует гулкой жаждой, и мне стоит огромных усилий не швырнуть Роксану на пол и не взять её так яростно, что она уже никогда не оправится. Даже чувствуя отвратительное присутствие моего Врага, даже ощущая, как слабею от Его попыток изгнать меня, я едва могу сосредоточиться хоть на чём-то, кроме неё. Смертная по своей воле ведёт меня через Его дверь. Она — мой щит, и пока она рядом со мной, я могу идти по этим освященным залам невредимым.

Моё желание к ней слишком необъятно, чтобы человеческий разум мог его постичь, как бесконечный простор вселенной. Ни один смертный мужчина никогда не испытывал того могучего вздымающегося ада, что бушует внутри меня при виде того, как она, шатаясь, обходит алтарь и направляется к каменному кресту в человеческий рост в нише позади него.

Высеченный из цельного блока шапского гранита, этот отдельно стоящий крест является самой древней частью кампуса, на три века старше окружающих зданий. Часовня была возведена вокруг этой реликвии старого монастырского поместья, которая, по слухам, приносит несчастье любому, кто попытается её сдвинуть. Глупые суеверия.

Роксана достигает его как раз в тот момент, когда я прохожу мимо первого ряда скамей. Я замечаю браслет из англиканских чёток, сделанный из гладкого бирюзово-голубого пластика, брошенный на скамье прямо у прохода. Хватаю его и прячу в карман.

Я огибаю угол алтаря. Роксана сбрасывает цепь с плеч, и та падает на пол, с громким лязгом сворачиваясь у её ног. Затем она подходит ближе к кресту, её нога цепляется за цепь, и она спотыкается.

— Дерьмо! — ругается она, а потом заливается смехом, откидываясь спиной на крест.

— Вот так, моя порочная, ругайся! Ругайся! — подбадриваю, широко раскинув руки. — С каждым грязным словом сила Врага слабеет!

— Дерьмо… трах… хуй… пизда, — нараспев тянет Роксана.

Оттолкнувшись от него задом, она отходит от креста и начинает кружиться с раскинутыми руками.

— Конча… щель… ссаки… яйца… о, блядь! — взвизгивает она, когда на этот раз уже по-настоящему, пьяно спотыкается о цепь.

Она едва не падает на пол, но я резко подаюсь вперёд и подхватываю её, все мышцы в теле моего пешки напрягаются. Мои руки смыкаются на её гибком, упругом теле. Жар её кожи и её слабый, мускусный запах почти невыносимы для меня.

Я стону, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот сорвусь за грань рассудка.

— Что не так, Папочка? — мурлычет Роксана, проводя пальцами по моей груди.

Мне не должно так сильно нравиться, когда она меня так называет.

— Встань спиной к кресту и разведи руки, — рычу я ей.

— О-о-о, — певуче тянет она, с затуманенным, расфокусированным взглядом.

Я подвожу её к распятию, прижимая к нему. Она пусто смотрит перед собой, зрачки расширены, дыхание слегка сбивчивое, грудь почти не поднимается несколько ударов сердца, а затем вдруг мощно расправляется в сильном вдохе.

Цепь зловеще звякает, когда я поднимаю её с пола. Когда выпрямляюсь, вижу, что Роксана закрыла глаза, будто засыпает. Но они распахиваются, когда я хватаю её за правую руку, вытягиваю и начинаю туго обматывать цепью вокруг неё и перекладины креста. То же самое повторяю с другой стороны, пока она не оказывается привязанной в позе распятия, едва касаясь пола носками.

— Вот, — достаю из кармана фляжку. — Пей, моя порочная прелесть.