Арабелла Грим
Детективы с кладбища на 13-й Аллее
Original title:
LES DÉTECTIVES DE L’ALLÉE 13: NOËL AU BALCON, MORT À L’HORIZON
Arabella Grìm
На русском языке публикуется впервые
В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.
Книга не пропагандирует употребление алкоголя.
Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© 2025 Charleston, une marque des Éditions Leduc, 76 Boulevard Pasteur, 75015 Paris – France
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2027
Посвящается матерям и бабушкам, которые ушли слишком рано
Пролог
Я сошла со сцены первого ноября, в День всех усопших – словно напоследок подмигнула судьбе. Но скажу по секрету, никакого гениального плана у меня не было. Все произошло неожиданно. Врач, человек практичный, недолго думая, заключил: инфаркт. Случился он как раз в тот момент, когда я пыталась выпрямить покосившееся надгробие, которое, вероятно, задела похоронная процессия. А надгробные камни, знаете ли, весят как мертвый осел… И тут – бах! – сердце не выдержало.
Видимо, я переоценила свои силы. Как и время, которое мне еще оставалось. Если бы я знала, что все случится так быстро, то подготовила бы Элоизу. Успела бы шепнуть ей несколько тайн перед уходом. Показала бы ключ, спрятанный в старой детской считалке. Объяснила бы смысл рисунка, который она вытатуировала на плече в память обо мне.
Вместо этого мне оставалось лишь бессильно наблюдать за ее горем из того странного промежутка между мирами, где задерживаются души, которые еще не готовы отправиться в последнее путешествие.
Боже мой, как же внучка любила меня!
Сначала она замкнулась в себе. Почти позволила себе увянуть, как те цветы, что люди засушивают между страницами книги: они навсегда остаются бледными и сухими, уже не чувствуют ни ласки солнца, ни поцелуев жадных до нектара пчел.
Однако женщины рода Грим обладают такой жаждой жизни, которую не способно погасить ни одно испытание. Выплакав все, что могла, уничтожив неприличное количество мороженого и заслушав мои старые виниловые пластинки до последней царапины, Элоиза наконец взяла себя в руки. Приняла долгий душ, более чем необходимый, и вернулась в университет.
С тревогой и нежностью я наблюдала, как она выходит из корпуса факультета психологии, прижимая к груди толстую тетрадь. В отличие от большинства однокурсников, она отказывалась конспектировать лекции на ноутбуке и по старинке исписывала двойные листы аккуратным округлым почерком.
Рядом с ней шагал молодой человек лет двадцати. Светловолосый и, надо признать, весьма привлекательный. Он смотрел на нее с мягкой теплотой и старательно подстраивался под ее шаг, чтобы не отстать.
Элоиза слушала его вполуха и время от времени кивала. Скорее всего, в этот момент она размышляла, как бы избавиться от него, не показавшись при этом ужасно невежливой.
Она ускорила шаг, чтобы успеть на метро. Всю дорогу молча смотрела на свои туфли. Выйдя со станции, почти побежала. Но парень не отставал.
А ведь он выглядел неглупым, этот высокий красавец! Как можно было не замечать столь очевидных сигналов?
Он все говорил и говорил, то и дело оглядываясь через плечо. Заинтригованная, я посмотрела в ту же сторону и с ужасом поняла причину его настойчивости.
Кто-то следил за ними еще от университета и теперь, притаившись за газетным киоском, сверлил их недобрым взглядом.
1 декабря
Элоиза Грим на сегодня уже исчерпала свой запас социальных взаимодействий: плотный ритм лекций и семинаров, бесконечный гул аудиторий с сомнительной акустикой, а теперь еще и вынужденная теснота в метро среди пассажиров, от которых пахло то едой, то по́том, – все это вызывало у нее легкую тошноту. Ей хотелось одного: вернуться в свой уютный кокон и спрятаться от предрождественского безумия, охватившего Париж.
Город уже нарядился в тысячи мигающих украшений и вздрагивал от оживления, слегка агрессивного. Из витрин лилась рождественская музыка, перевозбужденные дети носились зигзагами между взрослыми, а улицы наполнял запах глинтвейна. Выйдя из метро, Элоиза поежилась и запахнула полы пальто на узкой груди. За ней почти вплотную шел Саша, однокурсник. Она попыталась пробраться сквозь толпу, но не успела увернуться от мужчины, который несся прямо на нее, прижав телефон к уху.
Длинное пальто поверх элегантного костюма, туфли, стоившие, наверное, как семестр в университете, и выражение лица – сосредоточенное и самодовольное одновременно, как у людей, которые считают себя незаменимыми для нормального течения мироздания. Он шел напролом, не дрогнув перед волной прохожих, вынужденных расталкивать друг друга плечами, чтобы его обойти. Элоиза как раз сдвинулась вправо, пропуская на тротуар стайку шумных школьников, и избежать столкновения уже не смогла. Мужчина, словно лайнер на полном ходу в море пешеходов, врезался в нее всем корпусом.
– Смотреть надо! – бросил он зло.
– Он это серьезно?
Возмущенная, она резко обернулась, готовая вступить в бой.
– Забей, он просто придурок, – сказал Саша и потянул Элоизу за руку.
– Это точно. Тут даже не наглость, это уже следующий уровень…
– Перед праздниками люди сходят с ума. Не обращай внимания, – добавил Саша мягким, почти нежным голосом.
Вообще-то, он говорил мало. Кроме случаев, когда рядом была она. Тогда слова у него сыпались, путались, спотыкались друг о друга. Саша Джордано совсем не походил на классический образ студента-психолога. Высокий, крепкий, с волосами цвета венецианского блонда, он излучал ту надежность, которую обычно приписывают пожарным, старшим братьям или друзьям, способным прийти и повесить полку без лишних просьб. Одевался он сдержанно и пользовался пудровым парфюмом, который Элоиза успела окрестить «пыткой для обоняния».
– Да, странно, что нам об этом на занятиях не рассказывают. Дурацкие песенки, телефильмы, полностью оторванные от реальности, семейные сборища – унизительные и травматичные, компульсивные покупки, после которых все остаются без гроша, – перечислила она звонким резковатым голосом. – Я уже вижу, какой диагноз можно поставить согласно DSM[1]. Назвали бы это синдромом Санты. Что-то вроде разновидности стокгольмского синдрома.
У Элоизы Грим была такая манера говорить, будто слова срывались с ее губ быстрее, чем она успевала их обдумать: стремительно, очередями, без всякого фильтра. Воодушевленная идеей, она заговорила еще быстрее обычного, так что даже TGV[2] с трудом поспел бы за ней. Ее покрасневшие от холода руки, длинные и тонкие, двигались в воздухе, энергично дирижируя голосом-флейтой.
Предложение явно позабавило Сашу. К тому же ему было приятно видеть, что хотя бы на время она оставила попытки от него отделаться. Он рассмеялся от души.
