– А что, вполне можешь сделать это темой своей магистерской, – заметил он, взъерошив волосы. – Кто знает, может, прославишься этим открытием.
– Ага, давай, издевайся!
– Нет, правда. Я прямо вижу, как ты разъезжаешь по всему миру с лекциями и предупреждаешь семьи об этом мерзавце Санте. Уверен, когда-нибудь тебе поставят памятник.
Элоиза тоже рассмеялась – звонко, чисто. Саша впервые слышал ее смех, невероятно женственный и в то же время сохранивший детскую непосредственность. Очарованный, он почувствовал, как щеки заливает румянец, и опустил голову, молясь, чтобы она ничего не заметила. В семье Джордано показывать эмоции считалось слабостью.
– Похоже, ты не очень любишь Рождество, – сказал он, чтобы сменить тему.
– Раньше было иначе… – уклончиво ответила она и ускорила шаг.
Элоиза хотела бы сказать, что этот шумный период ярких огней и раздражающих песен действовал ей на нервы всегда. Но все было наоборот. Долгое время Рождество оставалось для нее волшебной паузой, надежным убежищем в мире, который часто звучал слишком громко.
С бабушкой декабрь превращался в настоящую сказку. С того самого дня, когда Арабелла, словно добрая фея, приняла пятилетнюю Элоизу в своем уютном доме, она не переставала высекать искры счастья из обычных будней. С первого дня адвента мавзолей наполнялся запахом еловых ветвей, тихим сиянием свечей в сумерках и радостным звоном елочных игрушек, которые доставали из старого деревянного сундука. У каждого подвесного ангелочка была своя история, у каждой ленты – воспоминание. Их Рождество было гимном свету, щедрости и Селле – маме Элоизы, чье отсутствие смягчали нежные истории Арабеллы.
Но даже феи однажды уходят.
Именно Элоиза нашла ее тело, все еще окутанное тем восточным ароматом, который бабушка так любила. С тех пор мир словно потерял цвет. Рождество без Арабеллы было как елка без гирлянд или камин без огня. Элоиза отогнала воспоминание, резко качнув головой, и глубоко вдохнула.
– Ладно, – сказала она, внезапно остановившись. – Здесь мы расходимся.
Это был не вопрос. Однако в голове у Саши немедленно выстроилась целая очередь из вопросов.
– Разве ты не говорила, что идешь прямо домой?
– Я уже дома.
Он недоверчиво отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть место. Они стояли перед входом на знаменитое кладбище Сен-Пер в самом сердце Парижа. Она что, неудачно пошутила? Надеялась напугать его и отбить желание провожать ее в будущем?
– Ну конечно, – с иронией сказал он. – Ты, значит, живешь на кладбище…
– Между прочим, такое случается с очень приличными людьми.
– И как же это случилось с тобой?
– Я унаследовала бабушкин договор аренды. Взамен взяла на себя ее работу смотрительницы. У меня остается время на учебу и есть небольшой доход.
– Серьезно?
– А ты думал, такому кладбищу не нужен присмотр?
– Н-нет, – пробормотал он. – Просто… мрачновато жить в таком месте одной.
– Я никогда не бываю совсем одна. Управляющая весь день здесь, и ты даже не представляешь, сколько людей проходит через кладбище: родственники умерших, туристы, похоронные службы…
– А ночью?
– Ночью соседи у меня спокойные, – улыбнулась она. – И потом, за мной присматривает Гонзаг.
– А… Гонзаг. Понятно.
А он-то по глупости решил, что эта бледная красавица с меланхоличным взглядом – такая же одинокая душа, как он сам. Вот идиот. Конечно, у нее должен быть парень. И с таким именем это наверняка какой-нибудь романтический страдалец – поэт или художник, выгуливающий свою тоску среди кладбищенских склепов. Перед мысленным взором Саши возникла Элоиза под руку с загадочным брюнетом, который одним взглядом сумел разгадать все тайны ее души… И мужчина этот был полной противоположностью ему самому. Юноша покраснел, мысленно оценивая свою слишком мускулистую фигуру, которую не втиснуть в элегантный пиджак, свои руки-лопаты и лицо мальчика из церковного хора, которого слишком хорошо кормили. Даже в собственной семье чистокровных итальянцев он выглядел чужим. А уж среди многочисленных поклонников Элоизы Грим… Он внезапно сник и чуть было не повернул назад, но передумал. В конце концов, он проводил ее не просто так.
– Теперь понимаю, почему ты столько знаешь о горе, – сказал он тоном, который надеялся сделать непринужденным. – Ты сегодня заткнула Эльзу. Ей не понравилось.
Эльза, главная змея курса, получила по заслугам, подумала Элоиза и сдержала насмешливую улыбку.
– Не заметила, – беззастенчиво солгала она, пожав плечами. – Но да, горе мне знакомо…
– А я больше по части преступного поведения. Мой отец комиссар, и…
– Да ладно? Круто! – Элоиза вдруг оживилась. – Я обожаю тру-крайм[3], представляешь? Потом хочу стать криминологом.
Саша не мог упустить этот шанс. Он так долго искал способ установить с ней хоть какую-то связь! Наконец-то удалось.
– Если хочешь, я помогу тебе получить стажировку. Дашь номер? – сказал он, протягивая телефон.
Элоизу не пришлось просить дважды. Она внесла свои данные и тепло поблагодарила его, глядя прямо в глаза.
Через секунду она ушла, но Саша понял это не сразу. Ее миндалевидные глаза, подчеркнутые черной подводкой, будто отпечатались у него на сетчатке. Какого цвета была радужка? Карего? Хаки? Янтарного? Оттенки, о которых обычно никто не мечтает, но ему они казались самыми прекрасными в мире.
Когда он пришел в себя, Элоиза уже подходила к пожилой женщине, которая раздавала суп беднякам в нескольких метрах от входа. Он попытался помахать ей, но она не увидела.
Смирившись, Саша повернул назад. По дороге бросил взгляд на киоск, на другой стороне улицы. Человек, который следил за ними от университета, все еще был там. Саша принял беспечный вид, даже начал насвистывать, переходя дорогу, чтобы не выдать себя, а затем резко двинулся к цели – потребовать объяснений.
Элиз была весьма колоритной особой. Никто не знал ни ее возраста, ни ее прошлого, а смельчаки, пытавшиеся выведать хоть что-нибудь, надолго запоминали полученную отповедь. Элоиза радостно поздоровалась:
– Привет, Элиз!
Но старушка не обернулась. Элоиза повторила имя трижды, каждый раз все громче, пока та наконец не отозвалась. Неужели она совсем теряет слух?
– Привет, красавица! Сегодня курица с кукурузой, будешь? Тебе не помешало бы подкрепиться, а то одна кожа да кости.
– Нет, все нормально, я не голодна, – соврала Элоиза.
С каждым годом Элиз все щедрее лила на себя духи – дешевую жидкость с рынка, – убежденная, что покупает остатки из чана великого парфюмера. Химический шлейф плохо сочетался с ароматом, который поднимался из котла.
– Оставь свои блюда для подопечных, – сказала Элоиза, – и для птиц.
– О, моя сладкая, птицам я теперь почти ничего не даю! Колени уже не сгибаются так, чтобы перешагнуть порог балконной двери и наполнить кормушку. Но я вполне могу накормить одного воробушка. – Она настойчиво протянула девушке дымящуюся миску.
Элоиза с опаской попробовала суп.
– Надо же, а ведь вкусно!
– Конечно, вкусно. Иначе зачем бы они приходили каждую неделю столько лет? – ответила старуха, указав на очередь бездомных.
Элоиза улыбнулась и съела еще ложку. Сколько она себя помнила, Элиз всегда была частью пейзажа – как вековые надгробия, которые не сдвинет с места даже самая страшная буря. Каждый четверг ровно в пять вечера, невзирая на снег или жару, она вставала рядом со входом на кладбище, раскладывала пластмассовый столик для кемпинга, ставила на него стопку разномастных плошек, разжигала старую горелку прямо на земле и варила суп в сосуде, больше похожем на ведьмин котел, чем на обычную кастрюлю. Летом она ограничивалась гаспачо.
С годами вся эта процедура, с бесконечными походами туда-обратно из дома напротив, где была ее квартира, давалась все тяжелее. Элиз в конце концов согласилась, чтобы ей помогал социальный работник – мужчина лет сорока, всегда готовый прийти на выручку. Но он обязан был исчезнуть, как только ставил на землю таз для грязной посуды.
