– Если хочешь, могу тебе помочь, когда закончишь, – рискнула Элоиза.

– Еще чего! Тебе не платят за помощь старухам из квартала. Тем более у тебя уже есть работа, моя милая, и домашние задания, наверное, тоже, да? – мягко отчитала ее Элиз.

– Да, но…

– Никаких «но». Пустую кастрюлю до дома я донесу. У меня, напомню, есть лифт.

Элиз считала делом чести самой все убрать после раздачи. Выполнив свою миссию, она наносила голубые тени на морщинистые веки, подводила глаза черным карандашом, густо красила губы ярко-розовым и окутывала себя тем, что называла облаком духов. После этого она считала себя готовой навестить любовь всей своей жизни.

– Вы еще долго болтать будете? Тут, между прочим, люди мерзнут! – вмешался голос, настолько хриплый, будто тонул в потоках мокроты.

Элиз покраснела и так высоко подняла брови, что Элоизе показалось, они вот-вот доберутся до корней платиновых волос. Старушка взмахнула рукой с половником в сторону грубияна; на внутренней стороне ее запястья мелькнула татуировка в виде двух переплетенных сердец.

– Будем болтать столько, сколько захотим, мой милый! И не вздумай учить меня работать, а то свой суп получишь прямо в морду, с размаху. Понял?

Пристыженный мужчина, который прекрасно знал, что она способна исполнить угрозу, еще немного поворчал для вида, чтобы не потерять лицо перед развеселившимися товарищами, но потом опустил голову и признал поражение.

– Ладно, Мама Но, я не хотел тебя злить.

– То-то же, – смягчилась Элиз.

Мама Но[4]. Каждый раз, когда Элоиза слышала это прозвище, сокращение от «Мать Ноэль», она не могла не улыбнуться. Местные бездомные наградили Элиз этим прозвищем за щедрое сердце и, вполне вероятно, за не менее щедрые формы. Сама Элоиза в детстве любила думать, что Мама Но имеет связи на Северном полюсе. Надо сказать, с короткой стрижкой, бровями, нарисованными карандашом, и полудюжиной ожерелий Элиз не походила ни на кого. Каждый год Элоиза тайком засовывала маленькое письмо в один из ее карманов, надеясь, что та уговорит Деда Мороза исполнить ее желания. Но если игрушки из списка она получала часто, самая заветная мечта – вернуть родителей – так и не сбылась.

При мысли о трагедии, которая стала переломным моментом ее детства, горло сжалось. Теперь, лишившись и бабушки, она чувствовала себя одинокой как никогда. Словно прочитав эти мысли, Элиз тихо сжала ее плечо.

– Держишься, моя милая?

Элоиза грустно улыбнулась.

– Не очень, если честно. Когда Арабелла умерла, у меня было чувство, будто от меня что-то оторвали, как пластырь с кожи. И с тех пор… нет, глупости! – оборвала она себя.

– С тех пор? – подбодрила ее Элиз и погладила по щеке.

– Не знаю… Я уже не такая, как раньше. Эти мурашки, когда я хожу по кладбищу, та считалка, которую она постоянно пела мне в детстве и которая вспоминается урывками… У меня ощущение, будто я должна что-то сделать, что-то продолжить, только не понимаю что.

Элиз отступила на шаг. Элоизе показалось, что ее прекрасные зеленые глаза подернулись пеленой, приглушившей их блеск. Девушка тут же упрекнула себя за неловкость: Мама Но тоже потеряла Арабеллу, а она ведет себя так, будто страдает одна.

– Прости, – сказала она, нервно прикусив губу. – Я знаю, она была твоей подругой… Просто я злюсь на себя: мало разговаривала с ней, мало спрашивала о ее жизни, о прошлом.

– Оставь прошлое там, где оно есть. Оно принадлежит только ей. Я храню лишь хорошие воспоминания: наши ежемесячные встречи за чаем и чудесным песочным печеньем, ее юмор… Твоя бабушка была чертовски смешной. Сколько мы с ней хохотали!

– Да, она была смешной, – признала Элоиза.

Она попыталась улыбнуться, но по щеке скатилась слеза. Она отвернулась, чтобы спрятать боль, но старуха все заметила.

– Я ужасно злюсь на нее за то, что она вот так тебя оставила, – сказала Элиз твердо. – Поверь, когда придет мой час, я переверну весь рай, чтобы ее найти, а когда найду, выскажу все, что думаю!

– Скажи ей лучше, что я скучаю и люблю ее. И главное – скажи как можно позже, ладно? Ты теперь почти единственная семья, которая у меня осталась.

У Элиз тоже заблестели глаза. Она крепко обняла Элоизу. Девушка позволила себе раствориться в этом объятии, забыв и холод первого декабрьского вечера, и тяжелые духи, которыми Элиз щедро облилась.

– Рождество проведем вместе, да? – спросила старуха. – Я принесу шампанское.

– Да, конечно. Она бы хотела, чтобы мы сохранили традицию. И Лена уже на старте, как и каждый год, – ответила Элоиза с улыбкой. – Только не разоряйся на шампанское. Игристого вполне достаточно.

– За меня не волнуйся. У меня хватит на бутылку. И даже на ящик, если захочу!

– Купишь на свою маленькую пенсию?

– На мое спрятанное сокровище, – сказала Элиз и подмигнула. – Ладно… если я хочу успеть к любимому до закрытия, надо включать турборежим!

В подтверждение своих слов она взяла тарелку и налила туда половник дымящегося супа. Элоиза поставила свою миску в таз для грязной посуды и отошла, послав старушке воздушный поцелуй.

– Если будет закрыто, когда придешь, просто позвони. Для любви я всегда сделаю исключение! – крикнула она театральным тоном.

Элиз благодарно улыбнулась, но Элоиза прекрасно знала: та не опоздает. За сорок лет она ни разу не пропустила четверговый визит к мужчине своей жизни, погибшему в самом расцвете лет.

И вот – тишина. Покой. Мир.

Стоило ей переступить границу кладбища, как Элоиза почувствовала, что оживает. Долой уличный гам, несмолкаемый хор моторов и автомобильных гудков, рождественскую истерию, из-за которой парижане становятся еще более несносными, чем обычно, и, конечно, вечную песню Мэрайи Кэри, которую каждый декабрь снова и снова изрыгают уставшие динамики бара напротив! Теперь – только приглушенный шорох ее подошв по гравию, крики ворон, уносимые ветром, и сдержанная поступь скорбящих, которые ищут дорогу к выходу из лабиринта могил.

Элоиза замедлила шаг. Атмосфера Сен-Пер действовала на нее умиротворяюще. Она прислушалась к своим ощущениям, вдохнула слегка терпкий аромат декабрьского воздуха и окинула взглядом могилы, по большей части еще ничем не украшенные. Совсем скоро на них появятся цветы, веточки остролиста и омелы и другие трогательные знаки памяти и любви.

В отличие от большинства людей, особенно ее возраста, Элоиза нигде не чувствовала себя так хорошо, как на кладбище. Может, потому, что была стара душой. Может, потому, что это место всегда было частью ее жизни. А может, потому, что любимая бабушка умела снять с этой работы налет страха.

«Наши жильцы вполне приятные, вот увидишь! Нетребовательные. А все, что ты им дашь, они вернут сторицей».

Арабелла всегда говорила о них так, будто они все еще пребывали среди живых.

Но где теперь была она сама?

Низкий голос директрисы кладбища внезапно выдернул Элоизу из воспоминаний.

– Хей, Эло! – крикнула Лена Якобссон и махнула ей рукой.

С прямой, почти военной осанкой и идеально скроенными костюмами Лена Якобссон напоминала скандинавского генерала в разгар военной кампании. С той лишь разницей, что костюмы ее были ярких цветов – винного, мшисто-зеленого или ослепительно-синего, а ногти на крупных широких руках сияли безупречным лаком. В шестьдесят один год шведка выглядела на десять лет моложе. По субботам она занималась скалолазанием, каждое утро молилась и никогда не отказывалась от очередного «укола красоты». Еще она обожала водружать свои метр девяносто два на головокружительные каблуки, отчего становилась еще внушительнее.

Элоизе хотелось одного: забаррикадироваться дома, спокойно почитать и ни с кем больше не общаться до конца дня. И все же она безропотно свернула к начальнице, которая оживленно беседовала с Андреа Силвой и Романой Левек.

– У вас есть все, что нужно? – Лена обращалась к обеим женщинам.