– Я бы предпочел, чтобы нам не пришлось ускорять смерть ее величества.

В низком голосе мужчины слышался ирландский акцент.

– Болезненный конец послужил бы более четким сигналом.

– Только если вы возьмете на себя ответственность.

Мужчина усмехнулся, как будто пошутил.

– Когда придет время, мы расскажем всем, кто мы такие и за что боремся.

Треск ветки заставил Эйберфорта замереть. Но не он вызвал этот треск.

– Кто здесь?

Эйберфорт ждал, уверенный, что стук бешено колотящегося сердца выдаст его. Если бы он смог подойти немного ближе, то, возможно, сумел бы разглядеть мужчин, пока те были отвлечены посторонним звуком и тем, кто – или что – его произвел.

Необходимо было установить их личности.

Он снова стал красться вперед, шаг за шагом, пока его голова не оказалась на одном уровне с верхней ступенькой. Затем он выглянул из-за каменной колонны, отмечавшей начало лестницы.

Чья-то сильная рука схватила его за предплечье и протащила остаток пути вверх, что вызвало у него панику.

– Кто это у нас тут? Шпион?

Щегольская одежда мужчины выдавала в нем джентльмена, хотя его сила свидетельствовала о том, что он вел весьма деятельный образ жизни. Его говор был четким и лаконичным. В этом говоре угадывался выпускник Оксфорда. Эйберфорт узнал этого человека…

– Немедленно отпустите меня! – потребовал Эйберфорт, держа спину прямо, как солдат, кем он когда-то и был. Он сжал кулаки, изготовившись к драке.

– Боюсь, это невозможно!

К ним присоединился мужчина, говоривший с ирландским акцентом. В одной руке он сжимал нож, и его лезвие сверкало в тусклом лунном свете, быстро таявшем в тумане.

Эйберфорт с трудом сглотнул и постарался, чтобы гнев придал ему дополнительных сил.

– Я – йомен-стражник! Отойдите!

Ирландец усмехнулся, и его крайне неприятный смешок пробрал Эйберфорта до костей.

– Ну и что с того?

– Вы подслушали частный разговор!

Джентльмен покачал головой, в его голосе прозвучало вежливое сожаление.

– Мне жаль.

– Я ничего не слышал. Я ищу пропавшего ворона из Тауэра.

Эйберфорт попытался высвободить руку, но безуспешно.

– Отпустите меня, и я пойду своей дорогой.

– Ах, если бы только вам можно было поверить. На днях я видел, как вы околачивались около Тауэра. Вы и эти надоедливые вороны.

Джентльмен кивнул ирландцу, как бы давая ему разрешение продолжать.

Эйберфортом овладел панический страх, требуя от него каких-то действий. Он ударил ирландца свободной рукой в живот и высвободился. Он переместился, балансируя на носках, и со всей силы замахнулся в сторону ирландца, но смог лишь слегка задеть его челюсть. Он снова нанес удар, сражаясь так, словно от этого зависела его жизнь – потому как был уверен, что так оно и есть.

Первый удар ножом застал его врасплох. Лезвие прошло сквозь толстую ткань, как сквозь масло. Нож появился и исчез прежде, чем он что-либо почувствовал. От второго удара, а затем и от третьего у него перехватило дыхание. Он опустил взгляд и увидел, что лезвие по рукоять вошло ему в грудь, прежде чем нападавший успел его выдернуть. Возмущенный дерзостью нападавшего, Эйберфорт сильно ударил его по руке.

Хотя мужчина застонал от боли, лезвие сверкнуло снова. Затем еще раз.

Эйберфорт продолжал драться, но его ударам не хватало мощи, как будто силы у него были на исходе. Слабея, он впускал боль внутрь. Он уже не мог нормально дышать. То, что он считал мелкими уколами, горело так, будто эти ожоги оставил сам дьявол. Его зрение начало затуманиваться, все поплыло перед глазами. Туман ли это сгущался вокруг, или это было что-то гораздо хуже? У него подкосились ноги, и он упал на колени, изо всех сил стараясь не потерять сознания.

Затем его взгляд наткнулся на силуэт в белом на другой стороне дорожки.

Мэйв. О, Боже милостивый! Слезы наполнили его глаза, дыхание стало прерывистым, горячая кровь забурлила в глотке. Должно быть, она пришла его искать. Его милая маленькая дочка.

– Беги, – прошептал он одними губами, молясь, чтобы она услышала. Ее глаза округлились от ужаса, когда отца ударили еще раз и его тело дернулось от удара. Она сгорбилась, подняв плечики, и отступила в тень.

– Беги! – снова беззвучно крикнул он. Затем все погрузилось во тьму.

Амелия Грейстоун осторожно насыпала в мерную ложку белое порошкообразное вещество – бикарбонат натрия, если быть точной, или пищевую соду – и разровняла его тыльной стороной лезвия ножа. Она высыпала порошок в стакан с водой и размешала, с удовлетворением отметив, что жидкость слегка забурлила. Утренний эксперимент носил практический характер и был направлен на то, чтобы найти лучший способ очистки кирпичей от сажи. День за днем Амелия наблюдала, как горничная изо всех сил скребла кирпичи камина в гостиной, чтобы удалить черные пятна гари с каминной кладки. Должен был быть более простой способ.

Сквозь высокие окна за ее длинным рабочим столом в помещение проникал ранний утренний свет.

Скромная лаборатория, которую она обустроила на чердаке, доставляла ей огромное удовольствие – и аккуратные ряды баночек разного размера, и медные весы, и воронка-фильтр, и фарфоровая ступка с набором пестиков.

В дальнем конце комнаты стоял высокий шкаф из орехового дерева, в котором хранились другие принадлежности. В противоположном конце находились полки со стеклянными сосудами, где хранились разнообразные жидкости и вещества, с которыми можно было проводить различные опыты.

Хотя Амелия отдавала себе отчет, что химия – необычное увлечение для женщины, она была обязана своей любовью к ней отцу, аптекарю, который работал в маленькой деревушке недалеко от Лондона. Однако продажа тоников и микстур от простуды для широкой публики не входила в сферу интересов Амелии. Она предпочитала заниматься токсикологией, хотя химия в любом виде ее увлекала. Сосредоточенность, столь необходимая для проведения экспериментов, помогала ей не погружаться в мрачные мысли. Несмотря на то, что Амелии было всего двадцать девять лет, она испытала немало горя в жизни.

Она и ее муж Мэттью потеряли своего единственного ребенка Лили в нежном возрасте трех лет из-за скарлатины. Эта потеря три года назад едва не сломала Амелию и поставила под угрозу ее брак.

Мэттью стал предаваться излишествам – излишне много работал, пил, играл в карты, – в то время как Амелия слишком много времени проводила в постели, не в состоянии заняться чем-то полезным. Потребовались месяцы, чтобы выползти из раковины и начать жить заново. Несмотря на то, что они восстановили подобие дружбы, которая поспособствовала их сближению, их отношения больше не были нежны и по-настоящему глубоки после того, как из-за бремени общей утраты они потеряли друг друга.

Затем, почти год назад, Мэттью был убит. Его смерть стала для нее шоком, хотя она полагала, что справилась с этим лучше, чем с кончиной Лили. Его убийство так и осталось нераскрытым, что лишь усилило ее чувство тревоги, которое до сих пор ее преследовало.

Но жизнь требовала ее активного участия, вне зависимости от того, готова она была к этому или нет. Лучшим способом справиться с ситуацией, который она придумала, стало желание найти себе постоянное занятие. Постепенно дни ее жизни становились легче, хотя и не все. Определенно не все. Но она научилась принимать их такими, какие они есть.

Сегодня был хороший день.

Перед ее локтем были выложены в ряд четыре кирпича, покрытые примерно одинаковым слоем копоти. Она намеревалась экспериментальным путем опробовать четыре разных способа очистки, чтобы посмотреть, какой из них будет работать лучше. Та часть ее души, которая ценила порядок и контроль, получала огромное удовольствие от этих экспериментов. Ведь она могла выбирать между разными веществами и идти при этом на разумный риск. Ах, если бы только жизнь была такой же! Если бы только любовь была такой!

Амелия аккуратно нанесла жидкость на закопченный кирпич, слегка потерев поверхность. В конце концов, ее цель состояла в том, чтобы не прилагать усилий и не оттирать сажу с кирпича. Затем она перешла к следующему способу очистки – истолченной скорлупе утиных яиц, смешанной с лимонным соком. Этот вариант оказался гораздо менее практичным.