До Иоллара, кажется, начало что-то доходить. По крайней мере, он отошел от дивного создания на пару шагов, глядя на соблазнительницу уже с некоторой опаской.

— Ну так кто из нас уходит? — повторила я, отводя руку для размаха.

— А что, у меня выбор есть? — недовольно проворчала лафия.

— Никакого, — согласилась я. — И чтоб больше я тебя здесь не видела — в следующий раз и предупреждать не стану!

А на всякий случай еще и контур на двести гиаров вокруг поставлю. Жаль, нельзя и в самом деле приложить нахалку заклинанием: по Тарскому кодексу магов, а я же сейчас Тарская волшебница, нежить данной категории подлежит уничтожению лишь по просьбам и жалобам пострадавших. На этих цыпочек, как правило, не жаловались.

Поляну она покидала эффектно: медленно развернулась, взмахнув длинными иссиня-черными волосами, и с томной кошачьей грацией, выгнув спину и виляя бедрами, заскользила к деревьям. А потом вдруг обернулась и послала эльфу воздушный поцелуй.

И вот этого я уже не стерпела. Предварительно рассеяв звезду, призвала силу Воздуха и неслабо ткнула зарвавшуюся бестию под соблазнительно покачивающийся зад. Лафия противно завизжала и, утратив всякое изящество, влетела головой в кусты.

— И что это было? — поинтересовался Иоллар, когда возмущенные вопли наконец-то стихли и мы остались одни.

— Майла, крадущая сон, — пробурчала я. — Это по-простому. По-научному — лафия. Местный вид нежити, в других мирах я о таких не слышала. Что-то среднее между лесной русалкой и суккубой.

— Суккубы, это те, которые…

— Точно! Извини, что испортила такой приятный досуг, но не хотелось отменять тренировку.

Ил смерил меня оскорбленным взглядом:

— И ничего я здесь не собирался!

— Ну здесь, может, и не собирался, в лесок бы подальше зашли!

Если бы я не появилась, так оно и было бы! Дурак остроухий! Слюни распустил, хоть бы подумал, что это за красотка в таком виде по лесу разгуливает! Бабник! Мне что теперь, тоже в нижнем бельишке перед ним пройтись, вдруг оценит?

— Да нужна она мне!

— Расскажи кому еще! — завелась я. — Не нужна? А с чего ты чуть ли не носом ей в грудь уперся? Издали не рассмотрел?

— Где ты у нее грудь видела? Там и смотреть не на что!

Ну это уж слишком! Смотреть ему там не на что! Не то что за лафию обиделась, за себя — у майлы-то фигура практически как у меня. А ему, выходит, не на что? Ему, значит, такие нравятся, как та девка с рынка?

— Ой, простите, принц! — Меня от злости едва ли не разорвало. — Я и забыла, что ваш любимый размер — два арбуза — как у этой вашей Мелисы!

В гневе даже имя той потаскухи вспомнила.

— Миласа, — с ухмылкой уточнил он. — Ее зовут Миласа. И роскошная грудь не единственное ее достоинство.

Что? Он мне здесь достоинства портовых девок расписывать будет? Хам! Сволочь! Еще и улыбается так бесстыже, так самодовольно, что сил нет это терпеть.

— Милли ко всему прочему…

Милли? Это он ее так зовет? Ласково и нежно?

Все!

Не дослушав, что там ко всему прочему умеет пышногрудая Милли, подлетела к нему и сделала то, о чем мечтала, едва он появился в нашем доме: замахнулась со всей силы, намереваясь залепить по наглой смазливой физиономии…

Иоллар недоумевал. Ну лафия так лафия, он-то тут при чем? Звал он ее, что ли? И с чего Галла решила, что он собирался тащить эту нежить в кусты? Сдались ему эти русальчатые суккубы! Еще и Милли за какими-то демонами приплела.

И тут его осенило: да она же ревнует! Его ревнует! Сразу даже не поверилось, но с другой стороны, с чего еще так неистово сверкать глазищами и сжимать кулачки. А если ревнует, значит…

— Ее зовут Миласа, — поправил он, наслаждаясь залившим ее щечки гневным румянцем. — И роскошная грудь не единственное ее достоинство.

О боги! До чего же дивное ощущение! Ни одна женщина не смотрела на него так, как она сейчас. Столько злости, столько ярости, столько… Страсти?

— Милли ко всему прочему…

Он хотел, чтобы эти глаза вспыхнули еще ярче, но, кажется, переборщил.

Галла резко шагнула вперед, и ему пригодилась вся его ловкость и сила, чтоб перехватить в запястье занесенную для удара руку. А потом он просто притянул ее, все еще злящуюся, отчаянно пытающуюся вырваться, к себе и сделал то, о чем мечтал еще с той самой ночи — наклонился и поцеловал в сердито сжатые губы…

Сквозь густую листву пробивались яркие лучи не по-весеннему жаркого солнца. Чуть слышно журчал ручеек, перекатывая по гладким камешкам серебристые струи чистой прохладной воды. Из-под старой ели выбралась семейка ежей, и теперь пять колючих комочков деловито шуршали в высокой траве, откуда поспешно, без лишнего кваканья ускакали три изумрудно-зеленые лягушки. В ветвях деревьев перекликались птицы, и время от времени их звонкие голоса перекрывала дробь устроившегося на морщинистом стволе векового дуба дятла.

И никому из них, ни солнцу, ни ручью, ни птицам, ни ежам, ни лягушкам, так же, как привязанному поодаль керу, лениво пережевывающему сочную молодую поросль, абсолютно не было дела до маленькой полянки, окруженной колючим кустарником.

И только устроившаяся на пне лафия, бормоча проклятия, выбиравшая листья из длинных, спутавшихся волос, подняла на миг голову, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, а может, и всей сущностью своей ощущая в ароматном лесном воздухе нечто хорошо ей знакомое, и обиженно поджала пухлые губки.

— Другим, значит, нельзя, — проворчала она. — А сама-то? Чародейка!

— А не боишься Ила наедине с сестренкой оставлять? Гляди, как бы дядей тебя раньше срока не сделали!

Брайт говорил полушутя-полусерьезно, но Лайса, счастливого, что подопечные в последнее время хотя бы перестали ругаться ежедневно, его намеки не беспокоили. Ила он сразу предупредил, не станет друг на неприятности нарываться, когда в Марони каждая вторая девица к его услугам. А Галчонок сейчас вся в учебе, ей не до интрижек — даже Сэл заезжать перестал. Хотя…

— Да ладно тебе, — рассмеялся Брайт. — А то задумался уже. Того гляди, назад повернешь! Если так беспокоишься, то давай квартирку ему в городе подыщем?

— Не нужна ему квартира, — насупился кард, вспомнив о планах товарища. — Он на Саатар собирается.

Странно, но после шуток полусотенного решение эльфа уже не вызывало былых сожалений. Даже облегчение какое-то.

— Уедет, а ты, значит, в Марони останешься? Вот и хорошо. А скучать тебе не придется, и не сомневайся!

Тренировочный лагерь охотников Марега скрывался в самой гуще Угрюмого леса. Вообще-то лес был один и никакого собственного названия не имел — лес да и лес. Но условно делился на части. Те обширные территории, где располагалось герцогское лесничество и где проходили охоты и стрельбы, звались Оленьим лесом, хоть по обилию дичи с тем же успехом могли прозываться и Лисьим, и Волчьим, и Кабаньим, а пуще всего — Заячьим. Редкая древесная поросль на южной окраине, ближе к Марони, — Грибной или Ягодной стороной, зверья там водилось немного, хищников так и вовсе не было, так что грибники и собиратели из города и окрестных поселков бродили там без опаски. А непролазная чаща у подножия Западных холмов, отрезающих лес от побережья, и называлась собственно Угрюмым лесом.

Но непроходимой чаща эта казалась лишь на первый взгляд. Умелый следопыт без труда отыскал бы в зарослях узкие, но достаточно проторенные тропки (по которым можно было протащить и кера), сбегавшиеся через полпарсо в неширокую дорожку, выводящую спустя время на большое, расчищенное от деревьев пространство, где установлены были шатры и палатки, бесчисленные тренировочные брусья, лестницы и лесенки и устроены весьма профессиональные полосы препятствий с наполненными грязной водой рвами и преграждающими путь бревенчатыми стенами.

— Эвлана найдешь, — велел Брайт. — Я с ним на твой счет уже говорил.

— А ты?

— А я, брат, тут сегодня за главного. Так что, сам понимаешь, не княжье это дело — по окопам с новобранцами прыгать.