– Последний раз вы были на маяке в ту ночь, когда погиб дедушка?

Бетти кивнула.

– Мы с Сельби уехали наутро после шторма, сразу после рождения твоей мамы. Если вернусь туда сейчас… сколько воспоминаний нахлынет.

– Надеюсь, мы создадим новые воспоминания вместе, если мне понравится то, что я увижу. – Дилли опять посмотрела на статью. – Только, пожалуйста, никому пока не рассказывайте о моих планах. Сначала поговорю с папой и прикину затраты. Возможно, я зря размечталась, но представьте, как здорово иметь собственный маяк!

– Очень круто! Я умру от зависти, – призналась Клемми. – Вот бы и мне получить наследство… – протянула она, лукаво поглядывая на бабушку.

Бетти, оценив шутку, вновь погрозила внучке пальцем.

– Не надейся! – сказала она. – Разумеется, мы никому не скажем, Дилли.

– Спасибо! Так, где моя ваза? Пора открывать галерею.

Пять минут спустя Дилли шла по Анкор-уэй по направлению к Живописному кварталу. Открыв дверь галереи, она выставила в витрине анонс нового мастер-класса, перевернула табличку на «Открыто», сдернула с крючка рабочий халат и, прикрепив новый лист бумаги к мольберту, включила радио. Обычно Дилли рисовала в дальнем конце зала, пока потенциальные покупатели бродили по галерее. Однако в тот день, сидя на табурете и глядя на чистый холст, она не могла думать ни о чем, кроме маяка. Можно ли позволить себе подобное безумство? Дилли всегда была бережлива, но хватит ли ей денег, чтобы сделать ставку? Чем больше она про это думала, тем сильнее ей хотелось рискнуть. На полке в рамочке стояла фотография ее мамы и бабушки. От мысли, что кто-то другой завладеет путеводной звездой, краеугольным камнем семейной истории, Дилли стало не по себе. Разве чужой человек оценит наследие так же, как она? Никто не знает, сколько бессонных ночей провел ее дед, поддерживая сигнальный огонь.

Глядя на фотографию, Дилли решилась – окончательно и бесповоротно. Такая возможность выпадает раз в жизни, поэтому она выиграет торги, чего бы это ни стоило.

Дилли откинулась на стуле, любуясь только что завершенной картиной. Она сразу поняла, что эта работа займет особое место в ее сердце и на выставке. Дилли решила назвать новую любимицу «Давай уплывем». Между маяком и пристанью плескалось синее море, вдали, над скалами, парили тупики. Романтический пейзаж ожил благодаря искусной игре светотени и сочным цветам.

По замыслу, на верхней площадке маяка стояли ее бабушка с дедушкой, а на тропинке, огибающей утес, Дилли нарисовала еще две фигурки – они гуляли, взявшись за руки – в память о маме и Антоне, которые погибли в автомобильной аварии. Дилли работала над картиной пять дней – с того самого утра, когда узнала об аукционе, и все это время мысль о том, чтобы выиграть торги, не оставляла ее. Подписав картину любимой ручкой, она достала из кладовки стремянку, специальный крюк, молоток и рулетку. Картину нужно повесить на самом видном месте среди новинок, где она наверняка привлечет внимание прохожих и найдет покупателя.

Дилли вскарабкалась на верхнюю ступеньку, затем, прислонив картину к стене, выпрямилась с молотком и крюком в руках и вдруг почувствовала головокружение. Комната поплыла, в глазах потемнело. Дилли ухватилась за ручку стремянки в отчаянной попытке сохранить равновесие… Слишком поздно. Голова пошла кругом, колени подкосились; последнее, что она помнила, – как картина упала на пол, а затем наступила чернота.

– Дил, ты как?

Дилли медленно приходила в себя, предметы по-прежнему извивались, как на полотнах Джексона Поллока. Сквозь туман она различила склонившуюся над ней знакомую фигуру.

– Я умерла? Перешла в мир иной? – пробормотала она, силясь разглядеть размытый силуэт – постепенно тот обрел четкость и оказался человеком, по которому она тайно вздыхала, будучи двадцатилетней студенткой.

– Не может быть. Вы тоже умерли? В раю неплохая компания.

– Ты не в раю. Просто упала с лестницы.

Тут Дилли окончательно осознала, что жива. Она несколько раз моргнула. Надо же было грохнуться в обморок прямо к ногам преподавателя живописи из колледжа! Картина лежала на полу рядом с опрокинутой стремянкой, а Дилли, застыв, как олень в свете фар, смущенно и радостно смотрела на склонившегося над ней человека.

– Мистер Харрингтон, неужели это вы?

– Я.

– До чего неловко… – Дилли попыталась было подняться, но перед глазами снова поплыло.

– Полежи еще. Принести воды?

Дилли указала на дверь в дальнем конце галереи с табличкой «Не входить». Мистер Харрингтон вскоре вернулся, поставив на ее рабочий стол стакан воды.

– Давай попробуем посадить тебя на стул.

Он протянул руку, помог подняться и, поддерживая под локоть, медленно довел Дилли до места.

Взглянув в глаза мистера Харрингтона, Дилли глубже вдохнула знакомый аромат. Тонкий, едва уловимый запах, который всколыхнул в ней бурю воспоминаний. Она с трудом отвела взгляд, все еще ощущая в воздухе шлейф его одеколона, слегка качнулась, села и сделала глоток. Мистер Харрингтон тем временем поднял картину.

– К счастью, она не пострадала. Замечательная работа! Это маяк Птичьего острова?

– Спасибо, мистер Харрингтон. Да, это он.

– Пожалуйста, не называй меня «мистер Харрингтон», а то я чувствую себя стариком. Я всего на шесть лет старше тебя. Зови меня Макс. Повесить сюда? – спросил он, указывая на отведенное для картины место.

– Да, – ответила Дилли, наблюдая, как он подбирает стремянку.

– Тебе не больно?

– Нет, – покачала головой она. – Немного стыдно.

Положив молоток и крюк на верхнюю ступень стремянки, Макс вооружился рулеткой и принялся скрупулезно вымерять расстояние. Дилли внимательно наблюдала. Она не видела бывшего учителя около пяти лет (с пятнадцатого июля – дня окончания колледжа). За это время он ничуть не изменился, разве что слегка осунулся. Глаза у него были необыкновенные – карие, с длиннющими ресницами, на зависть любой красотке; темные кудри он перехватывал ободком, как футболист Джек Грилиш. Синие шорты открывали крепкие загорелые икры. Рельефные мускулы под обтягивающей футболкой заставили Дилли слегка покраснеть.

Повесив картину, Макс слегка отступил и теперь любовался работой.

– Здорово! Парочка, гуляющая на утесе, и лодка на волнах придают романтики; насыщенные синие тона создают ощущение солнечного дня. Многоярусные утесы и тупики – как в сказке. Все очень гармонично.

Дилли все больше расплывалась в улыбке. Макс говорил о ее картине с чувством. Даже по голосу было слышно, что работа ему правда нравится.

– Видимо, мне повезло с учителем.

– Я тут ни при чем, ты просто очень талантлива. Это сразу было понятно. Я до сих пор помню твой рисунок с первого занятия.

– Ваза с фруктами, – рассмеялась Дилли.

– Такая реалистичная! Прекрасный рисунок, гораздо лучше моего. Я даже не стал показывать свою работу классу, чтобы не позориться. – Глаза его весело блестели, и у Дилли слегка екнуло сердце, как часто случалось на занятиях.

– Вы помните, что я нарисовала столько лет назад? Невероятно.

– Шедевры не забываются.

Она указала на стену. Ее первая картина занимала почетное место над рабочим столом.

– Ты ее сохранила! – радостно воскликнул Макс, подходя ближе. – В точности такая, как я запомнил. Странно, что ее не купили. Учитывая твою известность, ты могла бы неплохо заработать.

– Она не продается. С нее все началось. Как сейчас помню тот день. Я боялась, что буду хуже всех.

Дилли шла на первое занятие с волнением и тревогой; крепко прижав к груди новые краски, она гадала – дано ли ей вообще рисовать. Она неуверенно оглянулась – однокурсники устраивались за мольбертами, со знанием дела рассуждая о живописи. Куда ей со своими скромными способностями тягаться с профессионалами…

– Зря боялась, – сказал Макс. – Видишь, в итоге прославилась на весь мир.