Двадцать третьего июля Кожуховский отправил меня в штаб дивизии.

Это была обычная штабная посылка, какая в полку случается раз в две-три недели — командиру эскадрильи лично подвезти отчётные документы по утвержденным наградам и по списочному составу. Кожуховский попросил заодно отвезти одно служебное письмо командиру дивизии, и я согласился без вопросов; за зиму в Кашине я к этой процедуре привык. Полуторка вышла из Калача в шесть утра, я был у штабной за десять минут до. Под моими ногами в утренней пыли шёл сизый след часового, прошедшего ночью к посту у дальнего капонира.

Шофёр был немолодой, лет сорока, из БАО, с обветренным лицом и медленной речью. По его манере держать баранку — пальцами расслабленно сверху, а не ладонью — я понял, что человек он за рулём давно, и на этой полуторке у него ход выработан до автоматики. Я сел в кабину рядом с ним и не стал разговаривать. Шофёр тоже молчал.

Штаб дивизии стоял в Калаче-на-Дону, в восьмидесяти километрах на юго-восток. По карте дорога шла в основном через сухую степь, без посадок, с одним отрезком вдоль Дона по правому берегу. На карте у меня в планшете была отмечена линия — от Калача через Перелазовский, через Чернышковский, до Калача-на-Дону, штаба восьмой воздушной армии. Командующий восьмой ВА на двадцать третьего числа — генерал-майор Хрюкин — должен был у нас сегодня по графику проводить совещание с командирами полков. Трофимов с утра уже выехал отдельно, не моим транспортом.

К восьми утра мы прошли половину пути. Степь к семи прогрелась до тридцати градусов, и в полуторке от мотора шло тепло, поверх жары. Я снял шинель, положил рядом с собой на сиденье. Шофёр шинели не снимал — у него за зиму в шинели выработалась привычка, и в полуторке без шинели ему было непривычно.

Между Перелазовским и Чернышковским дорога вышла на длинный прямой отрезок, без поворотов на пятнадцать или двадцать километров. На этом отрезке мы и увидели колонну пехоты.

Колонна шла нам навстречу. То есть — на восток, с северо-запада, в сторону Дона. Это была не короткая группа, а полноценная колонна — длиной километра в три, может больше. По центру шли люди в шинелях не по жаре, со скатками за спиной, с винтовками через плечо. По обочинам, по краям дороги, шли отдельные — раненые, на костылях, кто-то перевязанный по голове. Между группами и колонной шли подводы с грузом, повозки с лошадьми. На некоторых телегах сидели по двое-трое, по одной женщине, дети — это были, видимо, остатки сельских жителей из района, который полк не удерживал.

Шофёр сбавил ход. Полуторка пошла по правой обочине, на двадцати-двадцати пяти, чтобы не врезаться в колонну и не тратить лишнего топлива на остановки. Мы шли так минут пять, потом ещё пять.

Через нас прошёл «эмка» — штабная легковая чёрного цвета, с двумя командирами на заднем сиденье в высоких фуражках. «Эмка» обогнала наш полуторку слева, по встречной полосе, не сбавляя; шофёр у неё был молодой, лихой, со свежей формой. Через минуту прошла вторая «эмка» — серого цвета, с другими командирами. Через ещё минуту — третья. Все они шли по встречной полосе, мимо колонны, не сбавляя.

Я смотрел на колонну через окно полуторки.

Это была колонна 28-й армии, отходящая по приказу с северо-западной полосы. По карте 28-я к двадцать третьему числу выходила с района Купянска и севернее, через Россошь, к Дону. Полоса её отхода лежала ровно по той дороге, по которой мы сейчас шли. Я об этом знал из сводок дивизии, не подробно, но в общих чертах. По обстановке у них за неделю — три позиции потеряно, четыре населённых пункта оставлено, потери считают тысячами.

На сорок седьмом или сорок восьмом километре по дороге у нас на пути встал короткий затор — впереди телега сломалась, и колонна замедлилась. Шофёр заглушил мотор. Мы оба вышли из полуторки.

Я стоял у крыла и смотрел вдоль колонны. Лица в этой колонне были — обыкновенные. Усталые. Запылённые. Без выраженного выражения. Шли молча, изредка кто-то говорил соседу что-то короткое — про обувь, про воду, про то, что впереди. У одного из бойцов на плече шла свежая повязка через гимнастёрку — видимо, в пути зацепило, и он сам себе перевязал. Шёл с винтовкой в правой, повязка на левом плече.

Ко мне подошёл один из шедших — молодой, лет двадцати трёх, в офицерской фуражке без пера, с двумя кубиками в петлицах. Лейтенант. У него за плечом висела сумка-планшет, и в правой руке он держал короткую палку — то ли отломанная ветка, то ли набалдашник от винтовки старого образца, то ли просто палка, на которую он опирался к концу дня. Лицо у него было сухое, с тонким загаром по щёкам, и с тёмными кругами под глазами. На нижней губе у него висел погасший окурок «Беломора» — он его не курил, просто держал в зубах. Бумага у окурка была мокрая по краю.

— Товарищ старший лейтенант, — обронил он негромко. — С полуторкой стоим?

— Стоим минут пять. Колонна впереди.

— У нас впереди телега сломалась, лошадь не везёт. Сейчас разберут, пойдёт.

— Хорошо. Из какой части, лейтенант?

— Двести восемьдесят третий стрелковый полк, двадцать восьмая армия. Командир взвода. Лейтенант Зыков, Степан Андреевич.

— Старший лейтенант Соколов. Сто сорок седьмой штурмовой авиаполк. Я к штабу дивизии в Калач-на-Дону.

— Я знаю сто сорок седьмой. Я вашу группу видел в воздухе на прошлой неделе, шли на запад. От Анны?

— От Анны, перебазировались.

— У меня брат — сержант в штурмовой, четыреста девятый ШАП. Они на Воронежском фронте, ниже вас.

— Хорошо, дай Бог ему дожить.

Зыков коротко мотнул головой — он не благодарил, он просто принимал. Окурок «Беломора» у него на губе не двигался, держался. У него за плечом, на ремне планшета, я заметил пятно — тёмное, похожее на засохшую кровь, но не его. Видимо, нёс кого-то из своих, и кровь была чужой.

— Сколько у вас в полку осталось, лейтенант?

Он подумал секунду, прежде чем ответить.

— На сегодня — сорок два человека в строю. До семнадцатого июля было сто двенадцать.

— Понял, четверть осталась.

— Я как стрелковый взводный — у меня сегодня девять. Было двадцать восемь на двенадцатого июля.

— Понял, лейтенант.

— Это с боями и с переходом. Без боёв мы потеряли в этом отходе ещё немного — пятерых или шестерых отстали. Без вести.

Он не уточнил, какие потери в боях, а какие в переходе. По его манере я понял, что считает он точно, и что отдельные цифры держит в голове, но в разговоре с командиром другой части не раскладывает их подробнее, чем нужно. Это была дисциплина, которую я уважал.

Через нас прошла четвёртая «эмка» — на этот раз тёмно-зелёного цвета, с одним командиром на заднем сиденье в фуражке с высокой тульей. Она шла по встречной полосе, мимо колонны, не сбавляя.

Зыков на четвёртую «эмку» посмотрел не сразу. Потом посмотрел. Окурок «Беломора» на его губе не двинулся.

— Товарищ старший лейтенант, — обронил он негромко, — а у вас в полку штаб полка где едет, когда полк отходит?

— У нас в полку штаб полка отходит вместе с лётной группой, ходом, или с тыловой группой эшелоном. По обстановке.

— Не на «эмке» едет штаб?

— У нас в полку нет «эмки».

— У нас одна была. На двенадцатое. К двадцать второму её нет.

Зыков сказал это, без напряжения. По его манере я понял, что «нет» — означает не «потерялась», а «потерялась с командирами штаба», и что эти командиры штаба сейчас не у него во взводе, а где-то впереди, в той самой «эмке», которая прошла мимо нас. Я тоже посмотрел на четвёртую «эмку» — она уже была далеко впереди, и видна только тёмным пятном на дороге.

Лейтенант Степан Зыков, командир первого взвода первой роты второго батальона двести восемьдесят третьего стрелкового полка, в эту минуту думал не про штабные «эмки».

Он смотрел на лётчика в шинели у крыла полуторки и считал в уме, сколько ещё километров до Дона. По его расчёту — около двадцати, может, двадцати двух. По дороге, в темпе колонны — это пять часов. К часу дня, если колонна идёт без новых заторов, они будут у переправы. К двум — за Доном, в полосе своей дивизионной зоны. К трём — на сборном пункте, к четырём — на построении. К пяти — он получит сводный список тех, кто дошёл с ним, и сравнит с тем, что вышло из Купянска. Этим вечером — донесение в штаб полка. Утром двадцать четвёртого — приказ о следующем рубеже.