Таким свойством обладает не только Владимир. Я то всё на него спихивал, но нет. Если верить его словам и словам Тихой, где-то в недрах водоёмов прямо под моей территорией обитает что-то ещё.

Потом сверху к нам спустились корни.

Они свисали через свод, толщиной в моё туловище, мёртвые, серые, и уходили обломанными концами в чёрную воду у стены. Виктор задрал голову, приложил ладонь к ближнему корню, потом к стене, и долго молчал.

— Я знаю это дерево, — сказал он наконец. — Точнее, знал. Дуб на седьмой версте к востоку, тот, что сгнил. Мы с тобой мимо него ходили, ты ещё сказал тогда, что печать на нём мёртвая.

Печать номер четыре. Одна из девяти. Тот самый дуб, который, как мы с Валерьяном считали, сгнил от старости, и печать умерла вместе с ним.

Я знал судьбу каждой из девяти, потому что за всё это время обошёл каждую. И почти за каждую заплатил.

Третью, к северо-востоку, я подпитал своей силой в первый же месяц, и она пережила даже пожар.

Седьмую, на землях Шатунова, вычистил от его дурной магии крови и поднял на ноги.

Юго-западную, которую сорвал Тенелист, поставил заново, живую, связав дуб с Истоком и собственной кровью.

Из всех мёртвых непочиненной оставалась четвёртая, да и то потому, что чинить там было нечего. Дерево погибло, а печать живёт, только пока живо дерево, так мне сказала сама земля.

И я хорошо помнил, как этот дуб выглядел сверху. Кора кусками, ветви голые, и трещина через весь ствол, широкая, от корней до середины. Я тогда ещё подумал, что его будто раскололи изнутри, подумал и забыл, потому что объяснения не было.

Теперь объяснение висело у меня над головой.

Я стоял под его мёртвыми корнями и смотрел, куда уходят их концы. В воду. Обломанные, выеденные, высосанные, они уходили в воду, и по ним, как по соломинкам, из дуба когда-то выпили жизнь.

Снизу. Из-под земли, куда не смотрел ни я, ни отец, ни дед, ни сам основатель рода. Вот отчего ствол раскалывало изнутри. Дерево, из которого пьют через корни, сохнет от сердцевины, а сохнущая сердцевина рвёт ствол.

— Дуб не сгнил, — сказал я вслух. — Его выпили. Отсюда, снизу, по корням. Печать не умерла своей смертью, Виктор. Её съели.

И следом пришла иная мысль.

Печати предков вплетены в корни. В деревья. В сушу. Основатель ставил их против аномалии, что лежит к западу, и ставил на земле, потому что по земле в его время и ходила беда. А под землёй, по водяным жилам, граница моего рода не заперта ничем. Никогда не была. Всё, что Поволжская аномалия могла отдать в подземную воду, она отдавала туда беспрепятственно много лет.

Была у меня и ещё одна мысль, но её пришлось отложить на потом.

Одна печать у меня не такая, как у предков. Юго-западная, новая, моей постройки. Я сам своими руками связал её с Истоком и со своей кровью. А Исток я час назад запер, и что теперь происходит с печатью, которая из него пьёт, я не знал.

Мой пост, за который род когда-то получил эти земли, был дыряв снизу. Весь, по всей границе.

Вскоре, пройдя через зал, мы нашли ещё кое-что.

Вода собиралась здесь в чёрный провал посреди пола и уходила в него без звука. А стены вокруг провала, от пола и выше моего роста, покрывал нарост.

Вблизи стало видно, из чего он сложен. Слои, тонкие, серые, спрессованные пласты сухого, и в каждом угадывалась своя шкура, такая же, какие оставались от омутников на берегу. Сотни оболочек, а может, и тысячи. Враг не просто посылал их наверх. Он их растил, как пасечник растит пчёл, выпускал за живым и снимал урожай, слой за слоем, год за годом.

Я протянул руку, не касаясь, и прочёл нарост по-лекарски, как читаю раны.

Верхние слои отдавали свежим, недельным. Тем, что я уже видел.

Река. Мавки, рыба, ил, всё, что выбрал Владимир, дошло сюда и легло в стену. А под свежим, глубже, лежали слои старые. Десятилетия слоёв, век, а то и больше.

Владимир не мог наложить эти слои. Он ведь только-только оказался в моих землях. Старые оболочки копил кто-то другой, тот, кто жил под этой водой всегда, и Владимир сказал мне у Истока чистую правду.

Он его не привёл. Он его разбудил.

Слава тронул меня за плечо и молча показал на стену выше нароста.

В верхних, свежих слоях, там, куда доставал зеленоватый свет, из серой массы проступали очертания. Маленькие, похожие на человека фигурки. И было их много, десятки, и все лежали головами в одну сторону, к реке. Я не знал, как выглядят мавки, они никогда не показывались мне из воды целиком. Теперь узнал.

Сёстры Тихой, все её пропавшие, весь её малый народ лежал в этой стене свежим слоем, и где-то среди них лежало то, из чего она собирала своё тело. Ведь тело Тихая, как я уже понял, потеряла.

— Уходить надо, барин, — сказал Слава очень тихо. — Не наше это место.

Он был прав, и я уже хотел согласиться, когда увидел у провала свет.

Он был не грибной, а серебристый, и висел над самым краем чёрной воды. Знакомый свет.

Источает такой только один человек. А точнее, не человек, а призрак.

— Дед…

Так вот он куда запропастился!

Валерьян висел в проломе между наростом и провалом, растянувшись поперёк, как затычка в дыре. Сил в нём осталось очень мало. Я понимал, что призрака нельзя убить второй раз. Но увиденное всё равно выглядело очень уж нехорошо.

— Дед! Валерьян! Это я, слышишь?

Мне уже было не важно, что Слава и Виктор сейчас искренне не понимают, с кем я говорю. Поскольку сил у деда, чтобы показываться другим, не оставалось. Важнее было самому понять, что происходит.

Лицо его повернулось ко мне. Он смотрел на меня и не узнавал.

— Серёжа? — голос шёл будто издалека. — Нет… Серёжа сгинул. Николай? Ты зачем сюда, Николай, я же велел к воде не ходить…

Он перебирал имена моего рода, мертвецов, одного за другим, и каждое имя резало хуже ножа. Видимо, все эти дни он висел в этой дыре один, затыкая собой то, что не должно было выйти, и платил за каждый час собой же. Своей энергией как минимум.

— Я Всеволод, дед. Внук. Ты меня ещё белкой пугал. Вспоминай давай! А потом учить ещё всему будешь, — пытался достучаться до него я.

— Всеволод… — он напрягся. — Внучок. Ты… Нет. Нет, тебя тут быть не должно. Я затем и ушёл молча, чтоб ты не полез. Скажи я хоть слово, ты бы полез. А если полез бы, так и принёс то, что…

Он осёкся, и взгляд его упал ниже моего лица, на ремни и на сумку у меня за спиной.

И я увидел, как призрак приходит в ужас.

— Так ты её принёс, — выговорил Валерьян, и голос его на этих словах собрался, окреп, стал привычным дедовским голосом. — Внучок. Ты принёс её домой. Слушай меня, времени нет. То, что в ней лежит…

Договорить он не успел.

В этой темноте, у меня за спиной, негромко щёлкнула крышка шкатулки.

Я спешно стянул сумку с плеча и накрыл крышку ладонью прямо через холстину.

Крышка под моей ладонью не шелохнулась. А под пальцами у меня медленно шевелилось живое, ровно то самое, о чём Лиза говорила мне. Хотя раньше я не мог столь отчётливо ощущать этот пульс. Видимо, сейчас его сила достигла своего пика, раз хватает даже моего восприятия.

— Пока сидит, — проговорил Валерьян. — Пока.

Голос его доходил до меня с опозданием, будто через камень катилось эхо, потерявшее по дороге самого говорящего.

Я затянул горловину сумки и завязал её двойным узлом, хотя прекрасно понимал, чего стоит такая мера. Шкатулку эту открывали изнутри, и никакой мой узел этому помешать не мог. Разве что выиграю время.

— Дед, слушай меня внимательно. Что это такое? — я попытался заставить его обратить на себя внимание, но Валерьян смотрел совершенно в другую сторону.

— Где ты это нашёл? — спросил он вместо ответа.

Зеленоватый свет грибов ложился на его лицо и проходил насквозь, до самой стены за ним. Я такого за дедом ещё ни разу не замечал, он всегда плотно висел в воздухе и ругался, разнося вокруг запах перегара.