Печать принимала чужое в себя и запечатывала навсегда. Я стоял рядом, пока работа не закончилась.

Изменённое животное будет погребено здесь, в древесине, навсегда, и на этом его мучения закончатся.

Я выдохнул, вернулся к лазу и выглянул наружу. Прогалина стояла пустая, серая, и больше из чёрного леса ко мне никто не шёл.

Обратную дорогу к Истоку лес стелил мне сам. Тропы ложились под ноги прямо, подлесок расступался загодя, и шёл я так быстро, что к ущелью вышел засветло. И неудивительно: мы возились до самого вечера.

Первым меня увидел Виктор, и крик его поднял всех остальных. Он добежал до меня и сгрёб в охапку, не разбирая ни грязи, ни мокрой одежды.

— Сева! — он тряхнул меня за плечи и отстранился, разглядывая. — Живой! Я уж думал всё, похоронил тебя там. Своими руками похоронил, понимаешь ты это?

— Не похоронил, — ответил я, улыбаясь. — Руки у тебя работали правильно, до последнего валуна. Всё хорошо, Виктор. Озера больше нет.

Люди сходились к нам со всех сторон, и я оглядел то, что осталось от ущелья.

Рядом с чашей Истока лежал теперь огромный провал. По краям стояли свежие завалы, и из глубины поднималась водяная пыль: подземная река, потеряв озеро под завалом, ворочалась внизу и искала себе новое русло. Старые ходы её были погребены, и вода пробивалась наугад, тяжёлыми слепыми толчками.

— Реку нужно будет заново направить к Истоку, — сказал я. — Иначе чаша так и останется без питания.

— Сколько же раз за последнее время она меняла своё положение, — Виктор покачал головой и хмыкнул. — Реки на твоей земле и не на такое способны, я уже привык. Только сейчас не смогу, Всеволод. Пустой я весь, до самого дна. Попозже.

— Сейчас и не надо, — ответил я в полный голос, не понижая его при наёмниках. Эти двое сегодня прятали мой Исток от врагов, и свои клятвы они уже скрепили — прятаться от них дальше не имело смысла. — Пусть Исток запертым подержится. На всякий случай.

До тех пор, пока Владимир не покинет мои земли.

Тишь встретила меня ещё у гребня: скользнула навстречу, обвила ноги кольцом и подняла голову к моему лицу. Я опустил ладонь на прохладную чешую и погладил. Она сегодня проделала большую работу.

Собрались мы быстро, и от ущелья уходили все вместе. Леонид нагнал меня на первом спуске и пошёл рядом, поглядывая на меня со значением.

— Я ведь ещё тогда понял, барин, от какого места так фонило, — сказал он негромко. — Хорошее место. Я бы тоже в таком не прочь здоровье восстановить. Годы у меня уже не те, работа темная, сами понимаете.

— Сперва надо само место восстановить, — ответил я.

Продолжить свои уговоры он уже не успел. Тишь первой вскинула голову к тропе и застыла, глядя вниз.

Снизу, с тропы, навстречу нам бежал Грач.

— Барин! — выдохнул он, останавливаясь. — Змеи!

— Что с ними? — напрягся я.

— После того как земля под нами рухнула, змеи как с ума сошли. Теперь костры их не сдерживают. Они рванули к поместью и деревням!

Вот оно что выходило: пока Норов был жив, змей вела его воля, а она слушалась тепла. Теперь Норов лежал на дне подземной реки пустой оболочкой, а чужая магия, вложенная в тысячи змеиных тел, осталась без узды. Она бурлила в них сама по себе, и обезумевшие твари шли теперь на всё живое разом.

— Бегом, — сказал я.

Мы шли так, что мои спутники начали отставать на первой же версте. Границу земель, до которых достаёт Мох, я почувствовал ходом и позвал его на бегу, не останавливаясь.

Дух отозвался на мой зов сразу же. Серая туша выбежала из подлеска нам наперерез, и дальше понёс нас он: Мох шёл сквозь лес напрямую, тропы схлопывались под его ногами, расстояние таяло на глазах, и мы держались за его ход.

Там до иной границы его земель, а потом до поместья было недалеко.

То, что открылось с опушки, я запомнил надолго.

Осенью вечерело рано. Костры горели по всей ограде, цепью, и в их свете шевелилась земля. Белые тела покрывали подступы к поместью сплошным живым слоем, накатывали волнами на огонь и лезли по горящим, и кольцо это смыкалось на глазах.

У ближнего костра стояла Ярина, и по её знаку земля перед огнём вспухала очень колючим кустарником, принимая первый накат на себя.

Дальше, у ворот, действовал Ярослав: он шёл вдоль самой ленты и шипел, и часть линии сворачивала за ним, отваливаясь от общего потока. Он направлял их к своим землям, как делал это близ Истока. Но этого было мало.

— Совсем не свои стали, — бросил он мне, поравнявшись. — Почти никого не увести.

Для такого кольца их двоих явно не хватало.

— Леонид, — сказал я. — Дорогу к воротам пробить сможешь?

— Для людей ловушку из тени не поставлю, силы не те, — теневик уже разминал пальцы. — А вот для змей вполне. Мелочь в тень проваливается хорошо.

Он повёл руками, и поперёк змеиного ковра легла полоса тьмы, широкая, от опушки до ворот. Змеи, вползавшие на неё, уходили вниз без следа, и полоса глотала их сотнями, не наполняясь. Тишь пошла по краю этой дороги первой: золотые глаза её били по флангам, и змеи одна за другой застывали на подходах.

Виктор шёл следом и отбивался тем, что осталось: боевые артефакты из его сумки гремели по краям дороги, отшвыривая белые тела. Земляной магии в нём не было ни капли, и держался он на одном упрямстве.

Мне тоже досталась работа ровно по силам. Свою магию я выскреб до дна ещё под землёй, и потому в руке у меня лежал огненный жезл, близнец Грачёвского. Бил он тем, что здесь называют электрическим огнём: короткая белая жила срывалась с навершия и находила цель точечно, не поджигая ничего вокруг.

Я выцеливал тех, кто прорывался сквозь тень и мимо Тиши и сбивал их с пути.

Так, сажень за саженью, мы прошли кольцо и вошли в ворота.

Двор поместья встретил нас пустотой и шорохом. Ни одного человека, ни одного огня в окнах, и повсюду, куда доставал свет костров, лежали и ползли змеи — по крыльцу и ступеням двигался белый шевелящийся ковёр, и на каждую убитую тут приходилась сотня живых. Перебить их всех не смогла бы и армия.

— В санаторий, — сделал вывод я. — Люди там.

Лиза выбежала нам навстречу из дверей приёмного покоя, и я узнал её не сразу.

Бледная до серости, с прилипшими ко лбу волосами, она неслась через двор, не глядя под ноги, и говорила ещё до того, как добежала.

— Сева! Живой! А мы тут… а они полезли со всех сторон, мы даже не сразу… — она остановилась в шаге, задохнулась и спросила уже тише: — Получилось? Там, внизу?

— Получилось. Об этом потом, — я взял её за плечи. — Что с пациентами? И с тобой?

— Все заперты в одном помещении, в большом зале, с охраной. Окна забили, щели законопатили, — она говорила быстро, взахлёб, совсем не своим ровным лекарским голосом. — Слава сам вызвался проследить, чтобы змеи не попали к больным, он там, при дверях. Данила там же, без сознания, слишком истощён…

Она тараторила, и я слушал, и что-то в этой скороговорке было не так. Лиза не тараторит никогда и ни при ком. Лиза докладывает, ровно и по пунктам, даже над умирающим, и голос у неё не дрожит даже тогда, когда дрожат руки.

Я перевёл взгляд с её лица на руки.

Правая ладонь висела вдоль тела ровно, а левую она держала полусогнутой, отведённой чуть за спину, и пальцы на ней не разгибались до конца.

Я взял её за обе руки и развернул ладонями вверх.

На левой ладони, у самого основания большого пальца, темнели две парные точки с багровым ободом, и от них вверх по запястью уже поднималась тонкая тёмная нить.

След змеиных зубов на руке моего лекаря. И, судя по всему, сама себя она спасти не смогла.

До приёмного покоя я довёл девушку сам, под локоть здоровой руки, и на полпути через двор Лиза дважды сказала, что дойдёт своими ногами. Голос её при этом подрагивал, а с каждым шагом всё больше её веса приходилось на мою руку.

Позади нас догорали костры, и егеря добивали остатки змеиного кольца. Тишь осталась во дворе, при воротах, и уходить оттуда не собиралась до последней белой твари.