И дождался.

— Тогда слушай мой ответ, и слушай внимательно, потому что повторять такое я не умею, — я взял её за вторую руку, и обе её ладони целиком оказались в моих. — Ты мне нужна. Не как лекарь — его я нанял бы за жалованье. А как человек. У меня были такие же мысли. Поэтому я это и говорю.

Она смотрела на меня снизу вверх и молчала, глаза у неё делались всё больше.

— Замуж я тебя сейчас звать не стану, — продолжил я, потому что недоговорённые сделки хуже несостоявшихся. — Не оттого, что сомневаюсь. Оттого, что послезавтра я ухожу под землю, а звать женщину замуж накануне такого похода подло. Вернусь, закончу с озером, и тогда поговорим. А пока запомни главное: я тебя выбрал давно, Елизавета Павловна. Ещё в те дни, когда ты числилась беглянкой Озёрова и скрывалась в моём доме и врала о своём прошлом.

— Я не врала… — начала она по привычке, осеклась и вдруг тихо рассмеялась.

Наверх мы поднялись вместе, и у своей двери она обернулась.

— Сева. Про то, что на левой руке… Я всё-таки скажу. После похода.

— После похода, — согласился я. — У нас с тобой теперь много чего назначено на это время. Постарайся не передумать.

Утром я проснулся до рассвета и первым делом по конторской привычке свёл баланс.

В графе убытков стояли запертый Исток, мёртвые купели, тварь, поглощающая силы под моей землёй, и рана поперёк ладони. В графе прибылей — хоть это и не было записано — мысленно со вчерашнего вечера появилась строка, которая перевешивала всё остальное разом.

Я хмыкнул и закрыл ведомость. Дел это не отменяло и не прибавляло, потому что теперь мне следовало возвращаться из-под земли при любом раскладе.

Подсчёт выходил простой. Камни Архип привезёт завтра к полудню, раньше выступать не с чем. Даниле дан запрет на любую магию. Виктор со Славой отсыпаются после подземелья. Значит, у меня были единственные сутки перед походом, и потратить я их собирался на то, что кормило всё моё баронство.

На санаторий. Потому что вскоре я спущусь под землю, а хозяйство обязано стоять и без меня.

Валерьян материализовался у окна, когда я одевался. Выглядел дед лучше вчерашнего, свечение выровнялось, но сквозь него по-прежнему сильно просвечивал подоконник.

— Ну что, внучок, — начал он голосом, от которого я сразу насторожился. — Поздравлять-то тебя можно? Али рано?

— Подслушивал.

— Я призрак, Сева, мне положено, — дед прошёлся по комнате, не касаясь пола, и сделался донельзя довольным. — А я ведь тебе ещё в первый год говорил: сосредоточься на продолжении рода, одного тебя мало. Вот послушал деда — и дело пошло!

— Ты мне тогда же говорил — лучше бы я эту девку не защищал, — напомнил я. — Слово в слово, дед. Так что заслугу свою дели пополам с собственным ворчанием.

Валерьян завис, поморгал и нашёлся мгновенно, как и всегда.

— Так я тебя проверял! Испытывал, как держишься. Держишься крепко, стало быть, испытание пройдено, — он важно кивнул сам себе. — Род продолжается, кровь живая, а больше старику ничего и не надо.

Спорить с покойником о его прижизненной логике было занятием безнадёжным, и я пошёл вниз завтракать.

На лестнице меня перехватил Пушок.

Рыжий комок взлетел по перилам, обогнал меня, встал на задние лапы на нижнем столбике и распушил хвост до размеров хорошего веника. Чёрные бусины глаз глядели на меня с выражением глубочайшего оскорбления.

— Ну? — раздалось у меня в голове. — И это всё? Вот так вот, значит, да?

— Что именно?

— А то! — Пушок затряс хвостом. — Чей это был браслет, я спрашиваю? Маменькин! А кто подсказал его подарить? Я подсказал! А теперь, значит, у них любовь, а белке даже орехов не насыпали!

Даже из этого он умудряется извлечь пользу.

— Отсыплю в двойном объёме, — пообещал я.

— В тройном! — Пушок сел и обхватил хвост лапами. — И это я ещё по-родственному считаю. И вообще, попрошу учитывать, что без меня бы ничего не было. Так и знай. Вся эта ваша романтика основывается на моей белкиной щедрости.

Он ускакал вверх по перилам раньше, чем я успел ответить, и с площадки донеслось гордое:

— Зоопарк барона Дубровского! Единственный зоопарк в губернии, где белка умнее барона!

Вот ведь чудак… Так и думал, что он нечто подобное выкинет!

Лиза ждала меня в санатории у стойки в приёмной с тетрадью в руках, и по тому, как она держала её, я понял, что утро у нас будет хлопотным.

При людях мы с ней говорили как всегда, и это тоже было правильно. Что изменилось этой ночью, знали пока двое, если не считать белку и призрака.

— Докладываю, — начала она без предисловий. — Восемь тяжёлых. Из них у троих состояние ухудшилось за последнюю неделю, и достаточно быстро. Всеволод, я такого отката не видела никогда. Люди, которых вода лечила месяцами, теряют здоровье за считанные дни. Будто болезнь всё это время стояла за дверью и ждала, когда отопрут.

— Так и было. Вода не лечила их до конца, а держала в норме. Мы с тобой работали насосом при Истоке, Елизавета. Заслуги нашей лекарской тут немного. Большую часть делала за нас вода.

— Спасибо на добром слове, — сухо ответила Лиза, но по глазам я видел, что мысль она поймала и уже обдумывает. — Дальше. Отвары держат лёгких и средних, тут запас есть, отец с Варварой заготовили на два месяца вперёд. Гордей Лукич без купели встал, древесина из руки выходить перестала, но и обратно пока не идёт, я слежу дважды в день. А вот это самое неприятное.

Она открыла тетрадь на заложенной странице.

— Сыпь. У троих, в разных корпусах. Мелкая, звёздочками, на сгибах. Я бы не всполошилась, мало ли что, да только больные эти между собой никак не связаны. Разные палаты, разные хвори, за одним столом не сидят.

— Заразное?

— Похоже на то. Но откуда? Понять не могу. Приёмный осмотр у нас строже губернского, я заразных не пропускала ни одного за весь год.

— Покажешь после обхода, — решил я. — Сначала общий обход. И позови близнецов, пусть ходят с нами и слушают.

К полудню сыпных было одиннадцать.

Мы шли по корпусам, и в каждом Варвара и Вениамин добавляли к списку по фамилии, и к концу обхода тетрадь Лизы распухла закладками. Сыпь была одинаковая у всех. Мелкие бледные звёздочки по сгибам локтей и под коленями, от лимфатических узлов веером, и у двоих ослабших уже прибавился жар с бормотанием. А у старухи Феклисты, лежавшей в дальней палате с водянкой, я увидел то, от чего остановился.

В палате было темно, ставни прикрыли от полуденного солнца. И звёздочки на её руках светились. Слабо, зеленовато, как грибы в ночном лесу.

— Этого в травниках нет, — тихо сказала Варвара у меня за спиной. Она единственная не выглядела растерянной. Скорее уж сама сияла азартом. — Я всё читала. Сыпей звёздчатых полно, а светящихся — нет ни одной. Хотя погодите… В самом старом, в дедовском, была картинка. Искряница. Только там написано, что хворь эта давняя и её лет сто как не видели.

— Значит, увидели. Собери мне к вечеру всё, что в том травнике написано, до последней строки.

Дальше я сделал то, что делал в прошлой жизни, когда у компании внезапно брались убытки из ниоткуда. Я перестал смотреть на них и стал искать, что у них общего.

Мы сели с Лизой в аптечной комнате, разложили одиннадцать листов и стали сравнивать. Возраст разный, хвори разные, корпуса и столы тоже разные. Вода питьевая из одного колодца, но из него пьёт весь санаторий, а сыпных одиннадцать. Сиделки разные. Постельное бельё стирается в одной прачечной, однако у пятерых своё, домашнее.

— Ничего общего, — сказала Лиза с досадой.

— Есть общее. Просто мы его не видим, потому что оно было общим у всех, — я взял чистый лист. — Давай с другого конца. Не что у них общего сейчас, а что у них было общим раньше. Неделю назад.

Лиза подняла на меня глаза, и я увидел, как до неё доходит.

— Купальни.

— Именно. Все одиннадцать окунались, я проверю по твоим записям, но уверен уже сейчас. Болезнь не пришла к нам на прошлой неделе, Лиза. Она жила здесь давно. Вода Истока гасила её при каждом погружении у всех разом, в самом зачатке, и потому её не видел никто, включая нас с тобой. Мы заперли воду, и через неделю всё, что она подавляла, вышло наружу. Откат у тяжёлых и сыпь у этих одиннадцати — это не две беды, а одна.