— Всеволод! — Виктор обернулся, и лицо у него было белое. — Пусто! Я треть трещины не прошёл! Не смогу, слышишь, тут никаких камней не хватит, она давит моё, давит и жрёт!

Он упал на колени, вбил обе ладони в породу и потянул из себя энергию. Я видел, чего это стоило: жилы на его шее вздулись, из носа пошла кровь, и трещина под сводом удлинилась на ладонь. На одну ладонь из всех нужных нам саженей.

Собственных сил Виктора здесь не хватило бы, продли он их хоть до смерти.

Вот в эту минуту, посреди рёва огня, гула купола и воя тварей, я и увидел нож, висящий у него на поясе.

Этот звук слышало только моё чутьё: вся магия, беснующаяся в зале, проходила сквозь него. Неиспользованная энергия от огня Данилы текла через клинок и выходила нейтральной. Тень наёмника — тоже. Даже сила озера проходила через него.

Я давно замечал по работе магов: при сотворении магии в дело обычно уходит лишь пятьдесят-семьдесят процентов выделяемой энергии. Это нормально. И вот всё остальное проводил через себя нож!

Пустой, как мы с Виктором убедились там, во дворе, мёртвый кусок железа. Мы оба ошиблись, потому что мерили его запасом, а мерить следовало пропускной способностью. В этом ноже ничего не должно было накапливаться. Зато через него всё могло проходить.

На поясе у Виктора висел проводник, способный принимать силу одного рода и отдавать её в виде нейтральной силы — той, которая подходит любому магу.

— Виктор, делай, что скажу! Дай мне этот нож.

Он протянул его мне, и я спешно взял.

Левая ладонь моя зажила от магии Лизы, но я вскрыл рану заново о лезвие одним движением, до самой крови. Она легла на чёрную сталь и не скатилась: металл впитал её в себя, и клинок в моей руке потеплел.

Рукоять я вложил Виктору в ладонь и сомкнул его пальцы поверх своей крови.

— Держи рукоять и не отпускай, что бы ты сейчас ни почувствовал! Проси у него маны!

— Что…

— Маны у лезвия проси, Сокольников! Оно даст!

И я раскрыл свои каналы до самого дна. Словно собирался творить сильное заклинание — столь много своей энергии направил в нож.

Лезвие выпило энергию без остатка и выдало Виктору с другой стороны рукояти силу, что мог бы впитать любой маг. Я чувствовал это превращение собственной кровью на лезвии: моя сила будто становилась легче, чутьё переставало ощущать её.

Но сейчас нейтральной энергии было в разы больше, нежели нож преобразовал в состоянии покоя. Всё из-за крови и моей воли. Я добровольно отдал прорву сил, которых хватило бы на двадцать камней, родись я магом земли.

Виктор вскинул свободную руку к своду, и скала ответила ему сразу. Трещина рванулась вперёд на сажень, на две, разветвилась, и весь свод над озером отозвался глубоким каменным стоном. Сеть пошла по основанию свода, микротрещины расходились по куполу паутиной, и Виктор вёл каждую из них, вспарывая породу изнутри.

Меня самого тем временем покидало тепло.

Звуки ушли первыми, и рёв огня доходил до меня приглушённым, словно через невидимую толщу. Потом изо рта пошёл пар несмотря на то, что холоднее в зале не стало. Пальцы на клинке я перестал чувствовать и держал его теперь на одном упорстве, глядя, как белеют собственные костяшки. Ноги мои стояли на камне только потому, что им было велено стоять.

Вдруг кто-то взял меня за плечо. Ярина встала слева, подставила себя под руку, и сквозь угасающий звук до меня дошёл её голос, ровный и злой.

— Лей, Дубровский. Я держу. Лей и не смей падать, наверху доспорим!

Последнюю трещину Виктор довёл до края свода и разжал пальцы. Нож выпал из его руки, и я подхватил клинок у самого камня машинально, потому что пальцев по-прежнему не чувствовал.

— Готово, — Виктор осел на колено и вытер кровь под носом. — Готово, Всеволод. Вся сеть, до последней линии. Теперь эта чаша держится на честном слове. Приду сверху, скажу слово, и честным оно быть перестанет.

Свод над озером стонал теперь не переставая. По куполу шла дрожь, с потолка осыпалась пыль, и вода внизу отзывалась на эту дрожь тяжёлой рябью. Задача была выполнена, и оставаться под этим сводом дольше не следовало никому.

— Уходим! — скомандовал я.

Тишь сползла с правого края и последний раз взглянула на чудовищ, уложив целую шеренгу. Слава подхватил её отступление, высыпал за собой остатки соли дорожкой поперёк камней и пошёл спиной вперёд, держа топор наготове. Теневик свернул дальнюю полосу тьмы и растянул ближнюю нам за спины, прикрывая отход.

Данила сделал три шага и осел на камни. И это несмотря на то, что он уже принял целебные зелья Лизы.

Парень был бледным уже давно, а теперь ещё ноги его не слушались. Фома не сказал на это ни единого слова. Он присел, взвалил Данилу себе на спину, выпрямился и пошёл дальше.

— Сам… — прохрипел Данила.

— Сам ты в следующий раз, — отозвался Фома, не сбавляя шага. — А нынче барская забава едет на спине у егеря. Запоминай дорогу, забава.

Мы отходили, и твари шли за нами. Купол воздушника, сжавшийся в короткую дугу, пятился вместе с нами, полосы тени путали их, и соляная дорожка Славы взяла первую тройку самых быстрых: чудища влетели в соль и завязли, дымясь.

Однако тварей было слишком много. Нас попросту не хватало!

— Тимофей! Запасной план отхода! — крикнул я.

Под самой шахтой, где сверху виднелся провал, воздушник встал у самого края.

— Ну, ваше благородие, — он поплевал на ладони, и глаза у него блестели. — Такого я не строил даже под Нерчинском. Держитесь! Я вроде говорил, что запасной план мне нравится пуще прежнего, хех!

Он развёл руки, повёл ими снизу вверх, и воздух в провале загудел. Гул перешёл в рёв, пыль и мелкий сор рванулись с пола вверх, и в кривой каменной трубе взвился смерч. Ровный восходящий столб уходил витками к далёкому пятну света.

— Заходим в поток по одному! — крикнул я. — Данилу с Фомой отправляем первыми!

Фома шагнул в поток вместе со своей ношей, не размыкая рук, и смерч взял обоих и понёс вверх, вращая, к свету. За ними ушла Ярина, за нею Слава с теневиком, потом Грач и Виктор. Тишь скользнула в поток длинной тёмной лентой и ввинтилась в него по-змеиному, кольцами.

Я уходил последним из живых, и Валерьян поднялся рядом со мной вне потока своим ходом.

Смерч выбросил меня на осыпь у края провала легко, в руки егерей, и воздушник, поднявшийся следом, погасил свою трубу одним коротким движением ладони. Гул оборвался, и уши мои заново начали привыкать к миру. Верёвки, целые и нетронутые, так и висели по краю тремя ровными линиями: основной выход нам сегодня не понадобился, и я отметил, что Кирсанов не дал тварям добраться ни до одного узла.

Мы лежали и сидели на камнях, кто где упал, и тяжело дышали.

Небо над ущельем стояло высокое, в редких облаках. После озёрной черноты света было столько, что глаза слезились. Данила спал на разостланной шинели, и грудь его ходила ровно. Виктор сидел, свесив руки между колен, и на губах его держалась улыбка человека, впервые довольного своей работой.

Слава стянул шапку и вытер ею лицо.

— Кокон их мы спалили, свод надрезали, сами целые. Теперь бы баньку — и можно отдохнуть. Я после такой прогулки в баньке неделю жить готов, меня оттуда только с приставом выводить.

Я открыл рот, чтобы ответить ему, и не смог…

Тишина дошла до меня раньше мысли. Лес вокруг ущелья молчал весь, от края до края. Ни птицы, ни ветки, ни мыши в палой листве — ни единого из тысячи звуков, которыми лес говорит со мной каждую минуту. Стояла мёртвая, полная, снежная тишина, притом снега не было.

А между стволами, ниже по склону, лежал туман.

— Барин… — начал Кирсанов.

Договорить он не успел, потому что в эту секунду закричал лес.

Боль пришла через землю в обе ладони разом, распространилась вверх по костям, и меня согнуло пополам. Кричала вся моя земля, от южной границы до северной, тысячей корней одновременно, и в этом крике не было слов, зато были образы.

По снегу первой пороши текли белые ленты, и счёт им шёл на тысячи. Змеи выступили по моей земле в таком числе, какого не собирает ни одна змеиная свадьба, и это по первому морозу, когда всякой гадюке положено спать в камнях до весны. Над живым ковром стояло то же белёсое дыхание, которое ползло сейчас к нам между стволами.