Внутри горели разом все лампы, какие нашлись в покое. Варвара встретила нас у дверей и дальше летела рядом, перечисляя на ходу, что готово, и по этой скороговорке я слышал: всё было готово давно.

— Стол чистый, вода греется, склянки я прокипятила ещё засветло, — частила она. — Как змеи полезли, я сразу подумала, что кого-нибудь да принесут. Только думала, что егеря кого-то из своих…

— Варвара, — оборвал я. — Лампу ближе. Журнал возьми, писать будешь ты.

Лизу я усадил к столу и развернул её левую руку ладонью вверх, под самый свет. Две точки у основания большого пальца набухли и потемнели, обод вокруг них налился дурной багровой краснотой, и тонкая тёмная нить тянулась от них вверх по запястью.

Дальше я работал руками и глазами по порядку, намертво вбитому в меня прежней медициной. Кисть отекла, и кожа на ней натянулась до сального блеска. Пульс под пальцами был частым и то и дело проваливался, мягкий, без упора. Я оттянул ей нижнюю губу, и по десне тут же расплылась алая полоса.

— Дёсны кровят, — ровно сказала Лиза и сама же продолжила, повернув голову к Варваре. — Пиши. Отёк кисти плотный, граница у запястья. Пульс частый, наполнение слабое. Кровоточивость дёсен. На предплечье два кровоподтёка, ударов не было, вышли сами. Жажда. Озноба нет.

Голос у неё выровнялся, едва началась привычная работа. Диктовала она по пунктам, тем же тоном, каким глворила над любым чужим телом, и только пальцы правой руки всё мяли край передника.

Дверь хлопнула, и в покой вошёл Павел Демьянович. Сюртук старый лекарь набросил поверх ночной рубахи, седые волосы стояли надо лбом, и взгляд его нашёл руку дочери раньше, чем меня.

— Жгут, — сказал он с порога. — Выше локтя, немедля. И кровь пустить из-под жгута, пока отрава не разошлась. Так по всем наставлениям, Всеволод Сергеевич. Я на гадючьих укусах тридцать человек выходил.

— Ни жгута, ни кровопускания, — ответил я.

Старый лекарь задохнулся на вдохе и шагнул ко мне. Я поднял ладонь и заговорил раньше, чем он набрал воздуха для спора.

— Смотрите сами, Павел Демьянович. Кровь у неё уже плохо держится в сосудах. Дёсны текут, кровоподтёки цветут сами по себе. Жгут запрёт отраву в кисти вместе с кровью, и к утру кисть придётся снимать. А пускать кровь той, из которой она и так уходит, я не позволю никому.

И снова те знания, которыми я сам на деле не обладаю. Но они мне пригодятся. Особенно сейчас. Воспользоваться знаниями сидящего во мне лекаря я обязан.

Вновь.

— Тогда рану вскрыть, — подал голос Вениамин от шкафа с инструментом. Лоток он уже держал наготове и глазами просил разрешения. — Вычистить, прижечь ляписом, оттянуть банкой…

— И это нет. Резать там нечего, из раны всё ушло в первый же час. Прибавим ещё одно кровотечение к тем, что уже идут, вот и вся польза от ножа.

Спор я закрыл самым надёжным способом из всех, что знал. Взял из прокипячёных склянок самую малую, уколол ланцетом подушечку её безымянного пальца и нацедил на дно крови примерно на два пальца высотой.

— А это для чего же? — Варвара вытянула шею над журналом.

— Это будет нашими часами, — сказал я и поставил склянку под лампу. — У здорового человека кровь в стекле садится плотным сгустком за десять минут. Наклоняем каждые пять минут и смотрим. Села в срок — значит, дело идёт на лад. Стоит жидкой — значит, беда набирает ход. Запиши время, Варвара. Пробу повторяем каждый час, свежей кровью, в чистом стекле.

В прошлой жизни, слышал, это называлось индикатором. Любую беду легче бить, когда у неё появляется шкала.

Лиза смотрела на склянку, и по её лицу я видел, что новый инструмент она уже взяла на вооружение и обратно не отдаст.

— Умно, — нехотя признал Павел Демьянович. — В академии такому не учили.

— В моих книгах было, — соврал я, не моргнув.

Лиза вдруг поднесла левую руку ближе к свету и нахмурилась. Смотрела она на собственное запястье долго, и морщинка у неё на лбу делалась глубже с каждым вдохом.

— Сева, — проговорила она тихо, забыв при отце про «Всеволода Сергеевича». — Отёк идёт неправильно. При укусе он расползается от раны вверх, к плечу, я такое видела десятки раз. А теперь погляди. Плечо час назад было отёкшим, сейчас спадает. Кисть наливается. И нить эта… Она не поднимается по руке. Она стягивается обратно, к точкам.

Я взял её руку и повёл пальцами от локтя вниз. Ткань под кожей и вправду плотнела к кисти, к самым точкам укуса, и тёмная нить на запястье за час не выросла ни на волос. Пожалуй, за этот час она даже осела ниже прежнего.

Всё в этой руке текло сегодня не в ту сторону.

Под нитью, на самом запястье, лежал серебряный браслет с листьями. Я подцепил застёжку ногтем и потянул, но замок не подался, и листья даже не шелохнулись.

— Не снимется, — сказала Лиза, глядя мимо меня. — Я пробовала первым делом, ещё во дворе. Застёжка стоит намертво.

— Ей и положено, — ответил я. — Её закрывала не рука.

Через час в приёмном покое стало тесно от людей и от знаний, и ни одно из этих знаний не работало.

Павел Демьянович сидел у стола и держал дочь за здоровое запястье, отсчитывая пульс по своим часам с крышкой. Варвара выстроила перед собой шеренгу склянок и брала их по одной. Вениамин занял пост у лампы со склянкой очередной пробы. Ярослава привёл Грач, и бывший полоз занял дальний угол, подальше от света. Ярина явилась без зова, через окно, и с подоконника не сошла.

— Проба, — доложил Вениамин и наклонил склянку к свету. Кровь качнулась внутри ровной жидкой волной. — Полчаса стоит. Даже не загустела по краю.

— Быть того не может, — Павел Демьянович тяжело поднялся и наклонил склянку сам, дважды. — Я сотни раз видел гадючьи укусы, Всеволод Сергеевич. От нашей гадюки взрослый человек хворает двое суток и на третьи встаёт. Тяжело хворает, спорить не стану. Но чтобы кровь переставала сворачиваться на третьем часу, такого не бывает и у стариков. Она молодая здоровая женщина. Ей положено лежать в жару и бранить меня за горькие отвары. А она уходит по часам, и я не понимаю, куда.

— Намешано что-то поверх яда, — Варвара говорила, не поднимая головы от склянок. — Я дала всё, что берёт гадючью кровь. Корень бедренца, отвар вероники, свою вытяжку по дедовскому травнику. Хоть бы одно зацепилось. И ещё, Всеволод Сергеевич. Я рану пробовала оттяжной лепёшкой, по всем правилам. У яда всегда есть вкус, горечь такая, железистая, её ни с чем не спутаешь. А тут вкуса нет. Пустая рана.

Ярослав шевельнулся в своём углу и подался вперёд из тени. Говорил он медленно, с усилием проталкивая каждое слово через горло, которому человеческая речь до сих пор порой давалась с трудом.

— Яда мало, — сказал он. — Совсем мало. Столько… детёныш даёт. Два дня хворать. Не смерть.

— Ты уверен? — спросил я.

— Я чую, — он повернул голову к Лизе, и жёлтые глаза его сузились. — И ещё скажу. Змея так не делает. Змея бьёт и уходит. Эта… держала. Долго держала. Пока всё не отдала.

— Что не отдала? — не выдержал Павел Демьянович. — Яд? Ты же говоришь, яда там на детёныша.

— Не яд, — Ярослав долго подбирал слово и не подобрал. — Другое.

Ярина спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Над раной она подержала раскрытую ладонь, не касаясь, и зелёные глаза её остановились.

— В ране пусто, Дубровский, — сказала она. — Я живое слышу через землю и через воздух, ты знаешь. Червя в яблоке слышу, семя под снегом слышу. А тут рана есть, боль есть, а того, что в ней сидит, для меня нет. Для леса нет. Понимай, что хочешь.

Я стоял и складывал их слова в один столбец, по привычке прошлой жизни. Яда почти нет, но больная уходит быстрее любого отравленного. Отрава без вкуса, которой не берёт ни одно противоядие. Отёк течёт к ране вместо того, чтобы уходить от неё. Кровь перестала сворачиваться за какие-то три часа. И в самой ране для всякого живого чутья стоит пустота.

По отдельности каждый из этих пунктов оставался чистой бессмыслицей. Вместе они складывались во что-то, у чего пока не было имени, и это что-то работало быстрее нас.