Секач появился из-за бетонной опоры, и я понял, почему Ная отводила глаза.

Это был, условно говоря, кабан. Такого показывали в передаче про дикую природу, только тот был раза в четыре меньше. У этого шкура висела клочьями, а по хребту и лопаткам шли костяные наросты, больше похожие на броневые пластины.

Размером зверь вышел с машину. Жёлтые клыки-бивни торчали вперёд и вверх, со сколами по краям. Красные глазки сидели глубоко, в костяных ямах. Пара от дыхания не было, как и у грызней. Зато под животом полз иней. Я невольно отступил, глядя, как он белой коркой покрывает землю под копытами.

— Как его убить? — спросил я одними губами.

— Голову и наросты не пробить, — быстро проговорила Ная с плиты. Голос у неё был спокойный, и я старался слушать, не отвлекаясь на клыки. — Подрезай ноги и не стой на прямой. Он бьёт с разгона, а разогнавшись, свернуть уже не может. И, Александр… Он тоже пойдёт на тепло. Дай ему заметить тебя.

— Та же печка, только с топором, — сказал я. — Работаем.

Дальше вышло долго и грязно. Трезвым я, наверное, справился бы аккуратнее.

Первый заход я провёл по учебнику. Вышел на открытое, дал себя увидеть. Секач развернулся и попёр тяжело, будто гружёный состав, которому дали зелёный. Я нырнул за опору.

Удар пришёлся в бетон. Колонна ахнула всем недостроем, сверху посыпалась крошка с ржавой пылью, а в ноги ударило так, что клацнули зубы.

Я вынырнул из-за опоры и рубанул зверя по задней ноге, когда он проходил мимо. Топор вошёл глубоко, с той злой лёгкостью, за которую я заплатил деду-точильщику. Секач утробно взревел, стёкла в соседнем квартале наверняка дрогнули. Монстр развернулся быстрее, чем было положено с его размерами, и бивень прошёл в ладони от моего бока.

Во второй раз я всё-таки опоздал. Надо было сразу уходить за опору, а я замешкался, и разворачивающаяся туша зацепила меня плечом. Хорошо, что не бивнем, иначе моя карьера охотника закончилась бы, едва начавшись.

Меня снесло, словно кеглю, приложило спиной о плиту и выбило воздух из лёгких. Топор я удержал, сам не знаю как. Покров смягчил удар, но рёбра всё равно взвыли. Вдохнуть не получалось. А секач уже разворачивался добивать.

Спас меня крошечный Наин огонёк. Он метнулся сверху прямо в рыло твари и на миг ослепил её. Секач мотнул башкой, вспахал бивнем бетон в метре от меня. Я успел откатиться за торчащую из плиты арматуру, встать на четвереньки и наконец вдохнуть.

— Пью только квас! — прохрипел я в сторону плит.

— Позже! — крикнула Ная. — Лёд его не удержит, веди на лёд!

Траншея метра в два шириной тянулась через весь недострой. Лёд держался почти вровень с краями. У противоположного берега лежала плита. До неё можно допрыгнуть, а вот секача на этот лёд как раз хватит.

Я поднялся и свистнул. Горло саднило, поэтому вместо разбойничьего перелива получилось что-то жалкое, но тварь услышала. Я побежал к траншее, спотыкаясь и прижимая локоть к рёбрам. Лёгкую добычу изображать не требовалось. Шаг, второй, пятый… Земля за спиной задрожала, секач догонял. Только бы теперь не отстал и не свернул.

На восьмом шаге дрожь дошла до затылка. Пора!

У самого края я прыгнул через траншею и врезался коленом в плиту у противоположного берега. Секач не успел затормозить и всей тушей въехал на лёд. Корка треснула.

Дальше в дело пошёл зачарованный топорик. Зверь бился в ледяной каше, проламывая корку, увязая копытами в донной грязи, а я старательно бил с края по ноге, по шее под пластиной, снова по шее. Силы в нём хватало, только у него не получалось разогнаться в воде. Последний удар я нанёс, когда красные глазки уже погасли.

Стало тихо, только поскрипывала подо мной потревоженная плита. Дышал я тяжело, пар оседал ледяной крошкой, а вокруг туши уже полз иней.

В доме напротив, через пустырь, зажглось окно. Я замер. Кто-то вставал попить? Или услышал рёв и треск? Свет погас секунд через десять, а я всё смотрел, не покажется ли кто-нибудь у стекла. Третий подъезд, четвёртый этаж. Надо запомнить.

Я опустился на плиту и лёг на спину. Минуту смотрел в чёрное небо, стараясь дышать помедленнее. Рёбра болели, колено жгло, и даже проверять его пока не хотелось. В траншее оседала туша, среди ледяной каши проступали золотые капли. Пришлось снова подниматься.

Собирал я их долго. Капли вышли крупные, с вишню, тёплые даже сквозь перчатку. В кругляши они стягивались неохотно. Я успевал подобрать соседнюю, вернуться и застать первую всё ещё расплывшейся. Пересчитать добычу пытался дважды и оба раза сбивался, руки ещё ходили ходуном. В конце концов ссыпал всё в карман, снова улёгся и посмотрел на строку Системы.

Монеты: 22.

— Двадцать две, — сказал я в небо. — Ная, целых двадцать две монеты!

— А что ты хотел? Секач тебе не грызень. — Ная спустилась с плит и присела рядом на корточки. — Крупная мана. Ты понимаешь, что сделал, Александр? Один, с каким-то топориком! В одиночку на секачей никогда не ходили. Никто не запрещал, дураки сами не находились.

Ладонь легла мне на грудь, и тепло пошло под рёбра, растворяя по дороге боль.

— Зато грохот стоял на весь район. — Я поморщился. — Бетон крошился, рёв, треск льда… Сама говорила, за шум спрашивают.

— Это да. — Она оглянулась на дома и помогла мне сесть. — Придётся отвечать, если спросят. Возвращаемся.

Дома первым делом поставили чайник. Мокрые варежки Ная разложила на батарее, я вымыл руки и достал кружки. Только за второй порцией чая отогрелись настолько, что смогли обсудить охоту.

Начали с добычи. Пять монет Ная, как всегда, впитала, накрыв ладонью, и они истаяли золотыми искрами. На скулах у неё проступил слабый румянец.

— Тепло, — сказала она, прислушавшись к себе. — Знаешь, на что это похоже? На дом, в котором выгорело всё, кроме печи. То, что я собрала за эту неделю, — одна протопленная комната, а неделю назад не было и её, печь да угли.

— А весь дом? — Я подлил ей чаю.

— Дом большо-о-ой, — протянула она и погрела руки о кружку. — И печь ест каждый день. Благословение, лечение, твои три часа сна, после которых ты встаёшь как новенький… Что остаётся, то и идёт на восстановление. Нескоро я отогрею весь дом, Александр. Пока бы эту комнату удержать.

Семнадцать монет легли передо мной, и я, не колеблясь, вложил их все. Счётчик дошёл до двадцати пяти, мигнул и сменился новой строкой.

Покров крепости: ступень вторая.

Ощущение пришло не сразу.

Сначала не изменилось вообще ничего, и я успел испугаться, что семнадцать монет канули впустую. Потом ладони согрелись. Тепло поднялось по рукам к плечам, разошлось по рёбрам и осталось под кожей. Я расстегнул ворот. Казалось, поверх свитера надел ещё что-то тёплое, хотя куртку давно снял.

Я сжал кулак, разжал, с интересом повертел перед собой руку.

Проверять пошёл к открытой форточке. Ноябрь дохнул в лицо, но вместо привычного озноба я ощутил лишь лёгкую прохладу. Постоял ещё немного, выставил ладонь наружу. Вот это уже совсем другое дело! Возвращаясь к столу, взялся за дверную ручку. Сжал вроде бы как обычно, а та тихо скрипнула и смялась в пальцах.

— Аккуратнее, — не оборачиваясь, сказала Ная. — Смертный инвентарь теперь беречь надо.

Ручку я виновато выправил обратно. Вышло кривовато.

Рёбра о себе почти не напоминали, ныли где-то далеко и больше по привычке, а под строкой о ступени висела новая, которой раньше не было.

Покров укрытия: заперто. Условие: уровень защитника 5.

— Укрытие, — прочитал я вслух. — Это то, что я думаю?

— Отвод глаз, тень, тишина шагов, — ответила Ная. Радости в её голосе я не услышал. — Мой удел, Александр, — очаг, кров, укрытие. Покров понемногу открывает тебе то, что умею я.

— Нужен пятый уровень, а у меня третий. — Я побарабанил пальцами по столу. — Кстати, я понимаю, что их не за туши дают. Но за спасение Коли был второй, за ту ночь, когда грызень бросился на тебя, — третий. А сегодня мы не пустили к домам целого секача. Он ведь людей покалечил бы. Почему сейчас ничего?